Александр Блок. Пророк «Холода и мрака грядущих дней»

Один из самых ярких поэтов русского Серебряного века Александр Блок в свое время каким-то чудом попал в советскую школьную программу, да и в целом в куцую и оскопленную советскую историю русской и всемирной литературы. Попал, но какою ценой! Произошло это исключительно по вине – или благодаря, тут уж как хотите – сочиненной им в горячечном бреду после октябрьского переворота по-своему замечательной поэмы «12»

Но по сути-то – мистик, символист, поклонник какой-то вполне себе туманной Прекрасной дамы, автор стихов, воспевающих проституток (самое известное из них – «Незнакомка»)! Куда такому в наш колхоз? И все-таки кем же он был на самом деле – таинственный и загадочный Александр Блок, разразившийся под конец жизни революционной поэмой, а в последние дни жизни мечтавший уничтожить весь ее тираж? 

В прокрустово ложе советской школьной, да и вузовской программы по русской литературе многие и даже самые крупные русские литераторы втискивались с огромным трудом, выпирая наружу разными непролетарскими, религиозными и «антинародными» текстами. Взять хотя бы «Поэт! не дорожи любовию народной» Пушкина или «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою…» Лермонтова.

В основе советской идеологии в области литературы лежала хорошо всем в те годы известная статейка товарища Ульянова-Ленина 1905 года «Партийная организация и партийная литература». Ленин написал ее в разгар первой «русской», а на деле – антирусской – революции, объясняя необходимость для большевиков запрячь в плуг своей пропаганды литераторов. Дополняли манифест «литературоведческие» труды вождя «Лев Толстой как зеркало русской революции», «Л. Н. Толстой и современное рабочее движение», «Л. Н. Толстой и его эпоха».

«Литературное дело должно стать частью общепролетарского дела, „колесиком и винтиком“ одного единого великого социал-демократического механизма, приводимого в движение всем сознательным авангардом всего рабочего класса… Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя!» – провозглашал в своем манифесте предводитель банды экспроприаторов-большевиков. 

«Мы в легионы боевые связали ласточек…» – уже после октябрьского переворота в 1918 году напишет об этом Осип Мандельштам, неожиданно для себя самого оказавшись в угрюмой голодно-расстрельной большевицкой реальности, в стихотворении с характерным названием «Сумерки свободы». В 1920-е годы формированием круга чтения и школьной программы занималась жена, а затем вдова вождя Крупская и еще ряд ответственных товарищей (вот здесь очень точное, дословное описание эволюции советской школьной программы с 1921-го по 1984 год.

Появление многих русских писателей, которые, по версии большевиков, критиковали «царизм» и тем самым вольно или невольно подготавливали их революцию, объяснимо: Радищев с его запрещенным личным указом Екатерины «Путешествием из Петербурга в Москву», Гоголь с критическими настроениями «Мертвых душ» и «Ревизора», Грибоедов с его брюзжанием на все вокруг в «Горе от ума». Конечно же, «своими» для коммунистов казались, да, в некотором смысле, и были: Некрасов, Салтыков-Щедрин и воспетый Лениным Лев Толстой. Но вот Пушкин и Лермонтов с их ярко выраженным дворянством и эстетством уже выглядели довольно странно, не говоря о такой экзотике, как Державин, Жуковский и Карамзин. Надменный бездельник Евгений Онегин, легко идущий на убийство друга из-за какого-то пустяка, или демонический, пресыщенный жизнью ницшеанец до Ницше Печорин, для которого своя жизнь копейка, чужая – полушка. Что в них пролетарского, поучительного для детей рабочих и крестьян? Ну а с Блоком здесь полная беда – декадент, символист, нытик, апологет пьянства, проституции и гедонизма! 

Александр Блок был включен в школьную программу 1921 года вместе с Бальмонтом и Брюсовым: у каждого из этой троицы были свои заслуги перед революцией. Бальмонт в 1907 году выпустил за границей революционный сборник стихов «Песни мстителя», где очень точно напророчил Николаю Второму: «кто начал царствовать Ходынкой, закончит, встав на эшафот». 

Валерий Брюсов полностью принял новую власть, решив продолжить заниматься в пролетарской России тем же культуртрегерством, что и раньше в России императорской, а в 1920 году вступил в ряды РКП(б). Александр Блок тоже приветствовал пришествие Советов в самых различных формах, в том числе написав в 1918 году парадоксальный текст поэмы «12», в котором Иисус Христос идет впереди банды отпетых безбожников. Тот факт, что он впоследствии во власти большевиков глубоко разочаровался, просто не упоминался. О последнем годе жизни и смерти Блока лучше всего рассказано замечательным литературоведом профессором Василием Молодяковым (здесь). Не будем повторяться. 

В 1938 году из литературной программы, составленной под личным руководством бывшего поэта-неоромантика Иосифа Сталина (Джугашвили), воспевавшего некогда восхождение луны над снежной вершиной Казбека (здесь – юношеские стихи Иосифа Джугашвили), Блок вместе с Брюсовым и Бальмонтом были выметены поганой пролетарской метлой. И только спустя без малого полвека Блок – после его столетнего юбилея в 1980-м – вернулся в школьную программу, но уже в одиночестве, без своих старших товарищей по символизму, которых списали в утиль за «непонятностью» и «ненадобностью».

Родившийся 28 (16 ст. стиля) ноября 1880-го Александр Блок входил в литературу в последние годы XIX столетия, отмеченные апокалиптическими настроениями fin de siècle – конца времен, о котором так много говорили и писали так называемые декаденты. Они отказались от реального «позитивистского» взгляда на мир, проповедовавшегося большинством литераторов середины уходящего века. Декаденты отрекались от участия в общественной жизни, уходили в мир видений и снов, забирались внутрь «башни из слоновой кости» (tour d’ivoire) в ее понимании, введенном в культурный оборот французским романтиком Шарлем Огюстеном де Сент-Бёвом (1804–1869). Воспринимали жизнь как «творимую легенду» (Фёдор Сологуб). 

Большой поэт Александр Блок начался тогда, когда он попрощался с Прекрасной дамой («Ты в поля отошла без возврата…») и спустился в презираемый им дотоле грешный мир, чтобы дышать полной грудью и – грешить:

Грешить бесстыдно, непробудно,
Счет потерять ночам и дням,
И, с головой от хмеля трудной,
Пройти сторонкой в божий храм. 
26 августа 1914

Здесь он столкнулся с «Пузырями земли», «Ночной фиалкой», «Снежной маской», «Фаиной» – это названия циклов его стихов из так называемого Второго тома – и, конечно же, с прославившей его «Незнакомкой». Это был первый и, на мой взгляд, самый главный звездный час его поэзии. Это было настоящее пиршество, хронологически продолжавшееся с 1904-го по примерно 1908 год. Вот одно из лучших стихотворений этого периода, наиболее полно передающее, на мой взгляд, ощущение гибельно-сладкой эйфории тех дней из сборника «Снежная маска», посвященного актрисе Наталье Волоховой:

Обреченный

Тайно сердце просит гибели.
Сердце легкое, скользи…
Вот меня из жизни вывели
Снежным серебром стези…

Как над тою дальней прорубью
Тихий пар струит вода,
Так своею легкой поступью
Ты свела меня сюда.

Завела, сковала взорами
И рукою обняла,
И холодными призорами
Белой смерти предала…

И в какой иной обители
Мне влачиться суждено,
Если сердце хочет гибели,
Тайно просится на дно?
1907   

После чего наступило резкое похмелье, которое поэту пришлось заливать настоящим невыдуманным алкоголем, породившее также немало ярких, иной раз гениальных, но крайне пессимистических, не оставляющих человеку ни малейшей надежды стихов наподобие знаменитого «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека». В одном из них достаточно ясно высказан общий взгляд на мир поэта тех лет:

Миры летят. Года летят. Пустая
Вселенная глядит в нас мраком глаз.
А ты, душа, усталая, глухая,
О счастии твердишь, – который раз?

Что счастие? Вечерние прохлады
В темнеющем саду, в лесной глуши?
Иль мрачные, порочные услады
Вина, страстей, погибели души?

Что счастие? Короткий миг и тесный,
Забвенье, сон и отдых от забот…
Очнешься – вновь безумный, неизвестный
И за сердце хватающий полет…

Вздохнул, глядишь – опасность миновала…
Но в этот самый миг – опять толчок!
Запущенный куда-то, как попало,
Летит, жужжит, торопится волчок!

И, уцепясь за край скользящий, острый,
И слушая всегда жужжащий звон, –
Не сходим ли с ума мы в смене пестрой
Придуманных причин, пространств, времен…

Когда ж конец? Назойливому звуку
Не станет сил без отдыха внимать…
Как страшно всё! Как дико! – Дай мне руку,
Товарищ, друг! Забудемся опять.
2 июля 1912

В таком настроении, постоянно заглушаемом алкоголем («Я пригвожден к трактирной стойке, я пьян давно, мне все равно» – это еще 1908 год), Александр Блок дожил до начала Мировой войны, в которой принял участие в качестве инженера-строителя окопов и укреплений, а потом и до двух революций – февральской и октябрьской.

Надо сказать, что поначалу Блок всякую «движуху» воспринимал на ура: когда объявили вступление России в Мировую войну, поэт вроде бы сказал Зинаиде Гиппиус: война – это, прежде всего, весело! С таким же энтузиазмом он встретил и февральский, и октябрьский переворот (об этом подробнее здесь). Такое ощущение, что Блоку для поднятия его невеселого, поминутно хмурого настроения хорошо было бы раз в месяц по какой-нибудь, хоть завалящей, но революции – это его оживляло. Но потом приходили революционные швондеры с шариковыми, портившие приподнятое революционное настроение, и наступало закономерное похмелье. В случае с Блоком какой-то швондер подселил к нему в квартиру в рамках уплотнения некоего условного шарикова в лице революционного матроса. «Лучше бы 12 матросов», – съязвила по этому поводу Гиппиус, возненавидевшая своего бывшего друга за союз с большевиками.

Считается, что Блок умер 7 августа 1921 года. С этим трудно поспорить, но на самом деле «мертвецом» Александр Александрович почувствовал себя задолго до этой даты: 

Как тяжело ходить среди людей
И притворяться непогибшим,
И об игре трагической страстей
Повествовать еще не жившим.

Это было написано еще в 1910 году, а Блоку всего-то 30 лет! В 1912-м появились такие стихи: 

Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!

Но еще в 1908 году в возрасте 28 (!!!) лет в одном из самых известных своих стихотворений «О доблестях, о подвигах, о славе» Блок обронил:

Все миновалось, молодость прошла!

Величайший посмертный комплимент Блоку как поэту сделал Эдуард Лимонов в своем эссе о нем из книги «Великие монстры», где он рассказывает о том, что до встречи с текстом блоковской «Незнакомки», он «…ненавидел стихи». И дальше:

«Я брал в библиотеке книги о кораблях, о путешествиях, по ботанике и зоологии. Любимой моей книгой была “Путешествие на “Бигле” и исследования Галапагосских островов» Чарльза Дарвина. Я обожал книги по истории и упивался “Крестовыми походами”, переписывал в тетрадки хронологию царствований французских королей и императоров Священной Римской империи. А тут я пошел и попросил дать мне стихи Александра Блока. Пораженная библиотекарша принесла мне из хранилища небольшую книжку с веткой сирени на обложке: “Юношеские стихи Блока”. Это был май месяц, лучший месяц в году для знакомства со стихами Блока. У нашего школьного товарища Вити Ревенко умерла мать, и мы всем классом пришли в его старый сад, где цвела сирень, и слышали, как в старом доме старухи отпевали покойную. И был я влюблен в высокую красавицу из барака по фамилии Лазаренко, Женя. Все это сложилось в некую общую неистовую мелодию
Старый дом глянет в сердце мое,
Розовея от края до края,
И окошко твое…
Этот голос, он твой,
И его непонятному звуку
Жизнь и горе отдам,
Как во сне, твою прежнюю милую руку
Прижимая к губам…–
так написал об этом Блок».

Каким Блок был человеком? Прежде всего, очень странным – задумчивым, туманным и высокомерным. Вот первые слова, которые приходят в голову при звуке его имени. По большей части Блок был равнодушным к окружающим, иногда – просто злым. Плохим мальчиком, который для женщин имел – а посмертно имеет и по сей день – беспрекословное сексуальное обаяние: девушки влюблялись в него и очно, и заочно – по его стихам и портретам, посвящали ему стихи. Самые известные из них, конечно же, Ахматовой: 

Я пришла к поэту в гости.
Ровно в полдень. Воскресенье.
Тихо в комнате просторной,
А за окнами мороз

И малиновое солнце
Над лохматым сизым дымом…
Как хозяин молчаливый
Ясно смотрит на меня!

У него глаза такие, 
Что запомнить каждый должен;
Мне же лучше, осторожной, 
В них и вовсе не глядеть.

Но запомнится беседа, 
Дымный полдень, воскресенье
В доме сером и высоком
У морских ворот Невы.
Январь 1914
 
И Цветаевой: 

У меня в Москве – купола горят!
У меня в Москве – колокола звонят!
И гробницы в ряд у меня стоят, –
В них царицы спят, и цари.

И не знаешь ты, что зарей в Кремле
Легче дышится – чем на всей земле!
И не знаешь ты, что зарей в Кремле
Я молюсь тебе – до зари!

И проходишь ты над своей Невой
О ту пору, как над рекой-Москвой
Я стою с опущенной головой,
И слипаются фонари.

Всей бессонницей я тебя люблю,
Всей бессонницей я тебе внемлю –
О ту пору, как по всему Кремлю
Просыпаются звонари…

Но моя река – да с твоей рекой,
Но моя рука – да с твоей рукой
Не сойдутся, Радость моя, доколь
Не догонит заря – зари.
7 мая 1916

На мужчин Блок производил совсем другое, гораздо менее выгодное впечатление, но при этом медиумом и пророком он казался также и представителям сильного пола. Вот что, к примеру, пишет о своем знакомстве с Блоком композитор и музыкальный критик, друг Скрябина Леонид Леонидович Сабанеев (1881–1968): 

«При близком знакомстве Блок показался мне, прежде всего, гораздо менее красивым, чем он был на портретах, хотя это было далеко не в последние годы его жизни; у него был тяжелый подбородок, который огрублял красивые формы его лица, придавая ему нечто лошадиное. После вдохновенно-виртуозной речи Вяч. Иванова блоковский разговор был просто косноязычен – в нем было что-то тяжкое, туповатое, казалось, он не находил сразу слов для своих высказываний. Мне он не показался и умным, впрочем, меня предупредили некоторые его друзья, что такое впечатление может составиться. “Поэзия должна быть глуповата”, – сказал Пушкин. А Блок есть чистое олицетворение поэзии. Сам Пушкин, впрочем, глуповат ни в какой мере не был. Очевидно, тут бывает по-разному. Потом я его встречал у проф. П. Когана, его страстного поклонника. Впечатление то же: что-то вроде медиума, мало способен к разговору. Как всегда в моих сношениях с поэтами, я прозондировал почву об его отношении к музыке. Тут меня тоже ждало разочарование: Блок предпочитал цыганскую музыку. (…) Блок совсем не походил на свои стихи. Он был гораздо тяжелее, земнее, физичнее их...»

Алексей Николаевич Толстой с явной неприязнью вывел Блока в своем романе «Хождение по мукам» в образе модного декадентского поэта и гнусного соблазнителя невинных девушек Алексея Бессонова. 35-летний герой романа А. Н. Толстого тоскует по живым чувствам, но давно «лишен сердца» и считает себя трупом, при этом развлекаясь случайными связями и ради собственной забавы разрушая жизни молоденьких идеалисток. 

Некогда в древней Элладе был дельфийский оракул в храме Аполлона в Дельфах, расположенный на склоне того самого Парнаса. Жрица Аполлона Пифия дышала серными парами, выходящими из пещеры у подножия горы, благодаря чему приходила в пророческий транс и изрекала загадочные слова, которые затем толковались жрецами храма.

Лучшие стихи Александра Блока, на мой взгляд, созданы в состоянии подобного пророческого транса, и, конечно же, здесь возникает искушение говорить о вдыхании им винных паров. Но пророческий дар был дан ему изначально, задолго до его увлечения походами по петербургским питейным заведениям. Как дельфийская пифия, Блок постоянно предчувствовал гибель привычного ему, такого уютного мира, и в общем-то довольно ясно говорил об этом: 

Как часто плачем – вы и я –
Над жалкой жизнию своей!
О, если б знали вы, друзья,
Холод и мрак грядущих дней!

Мало того, Блоку довелось дожить до воплощения в жизнь своих пророчеств, соблазниться демонами разрушения и умереть в состоянии крайнего ужаса от происходящего вокруг и от содеянного им самим святотатства.

Александр Блок – редкий пример большого художника, родившегося, прожившего большую часть жизни и покинувшего наш грешный мир в Санкт-Петербурге/Петрограде. Таких примеров до обидного мало, еще один – Дмитрий Шостакович. Все творчество поэта несет на себе неизгладимую печать города на Неве со всеми его красотами, искушениями и проклятьями. И было очень странно, что этому исключительно петербургскому поэту в родном городе не находилось места для памятника.

19 декабря 2022 года эта досадная ошибка была исправлена. На бульваре улицы Декабристов (при жизни Блока – Офицерская) невдалеке от последней квартиры поэта, где сейчас находится его музей, был установлен памятник работы скульптора Евгения Ротанова (1940–2024) – падающий Блок. В спину поэту как будто бы дует неутомимый балтийский ветер, и он идет куда-то из дома неумолимо падающей походкой. Давайте здесь вспомним, что французское слово décadence – «упадок» – происходит от латинского глагола cadere, означающего «падать», и оценим мысль скульптора.