Алексей Титков: «Одна из самых важных вещей в театре – вопрос веры»

Появление на сцене СПб ТЮЗа имени А. А. Брянцева зимней премьеры спектакля главрежа театра Сусанны Цирюк «Старший сын», имевшего оглушительный успех, не оставило возможности «ЭГОИСТУ» не побеседовать с исполнителем главной роли – замечательным петербургским артистом Алексеем Титковым. Он – откровенный харизматик, любимец театральной публики и кинозрителей, запомнившийся нам целым рядом ярких и незабываемых образов на театральных подмостках и на экране

Алексей, хотелось бы начать с премьеры «Старшего сына». Вы там играете заглавную роль отца-одиночки Андрея Григорьевича Сарафанова. Скажите, а откуда, по вашему мнению, сейчас возник такой интерес к этому сюжету? В Театре имени Ленсовета премьера прошла буквально вслед за вашей. Это ностальгия по советскому прошлому или что-то еще?

Алексей Титков. Думаю, и это в том числе. Ностальгия даже не совсем по советскому прошлому, а знаете, скорее, по какой-то искренности в отношениях, которые были тогда. Не по самой эпохе, а именно по отношениям людей, когда было больше доверия, когда люди даже не думали о том, что их могут обмануть.

Тем не менее пьеса как раз о том, как пожилого наивного человека разыгрывают… 

А. Т. Но, видите, даже обман приводит к каким-то парадоксальным вещам. Вы же помните, как в девяностые годы вдруг начали людей обманывать, и они стали обманываться, потому что просто не могли поверить, что можно так поступать. 

В спектакле Сусанны Цирюк вы исполняете роль, которую в фильме Виталия Мельникова играл Евгений Леонов. Существует ли для вас проблема соревнования с этим образцом? Вы выбираете какие-то свои краски для этой роли или вы чему-то учитесь у Леонова?

А. Т. Никакой проблемы соревнования не существует, потому что соревноваться с Евгением Павловичем вообще, по-моему, бессмысленно – это же величайший артист! Я обожаю фильм «Старший сын», поэтому я просто запретил себе его смотреть. И больше, наверное, никогда смотреть не буду, во всяком случае, пока играю в этом спектакле, – для того, чтобы не иметь вот этого сильного эмоционального и творческого влияния. 

Я просто работаю над пьесой точно так же, как работаю над всеми остальными, играю роль точно так же без оглядки на то, что делал Евгений Павлович. А с другой стороны, мне, скажем так, не впервой проходить такой путь, поскольку в нашем «Обыкновенном чуде» я играю короля. И вот когда начиналось «Обыкновенное чудо», у меня была, конечно, некоторая паника, потому что я никак не мог понять, как вообще это возможно, тем более в жанре мюзикла. Сейчас уже было легче, я уже понимал, что по этой дороге можно пройти.

Мы с вами говорили сейчас об обмане. А вам никогда не приходила такая мысль, что актер – это по сути своего ремесла мошенник? Задачи те же. Артист – это человек, который должен убедить зрителя в том, что он не тот, кем он является на самом деле, но – королем, бомжом, полицейским, врачом, злодеем, святым и так далее. Ведь надо играть так, чтобы сам Станиславский поверил, да и зритель тоже. И, я полагаю, что телефонные или иные мошенники, оказавшись в заключении, скорее всего, руководят там самодеятельностью…

А. Т. Я бы это назвал по-другому. То есть суть вы правильно определили, но я бы сказал, что артисты – это все-таки, скорее, сказочники, а не мошенники. Да, мошенник должен быть хорошим актером, но хороший актер не должен быть мошенником. И вообще, мне кажется, что тот же «Старший сын», по большому счету, это сказка – сказка для взрослых. И вообще, мне кажется, любой хороший драматургический материал – это, в общем-то, сказка. Возьмите того же Шекспира: любая его пьеса, по сути, ведь сказка…

«Макбет», «Отелло», «Гамлет», «Король Лир» – это очень страшные сказки, по-моему… 

А. Т. В Европе вообще любят страшные сказки, а у нас все-таки немножко другая культура.

Вы достаточно много снимаетесь в сериалах. Как вы относитесь к этой работе – как к заработку или там бывает что-то интересное в смысле актерства?

А. Т. И как к заработку в том числе, безусловно. Как сказал, обращаясь к артистам, какой-то очень хороший режиссер: в театре вы профессию зарабатываете, а в кино вы ее тратите. Тем не менее и в кино ты приобретаешь какие-то вещи, которые необходимы в театре: большую простоту, большую легкость, какую-то большую естественность. Потому что мы играем не только на большой сцене, но и на малой, а там совершенно другая подача нужна, совершенно другое общение со зрителем. В кино очень много собранности и воли: когда подряд один за другим съемочный день и в каждом съемочном дне по восемь сцен, а в каждой сцене километрами текст, то ты волей-неволей очень сильно себя в кулак собираешь.

Вероятно, все это идет в ущерб качеству…

А. Т. Безусловно. Но иногда, как говорят художники, чем больше рисуешь, тем лучше качество. Кстати, раз заговорили о художниках, вспоминаю, как в свое время я принял участие в известном фильме Александра Сокурова «Русский ковчег», который снимался в Эрмитаже. Это было, конечно, потрясающе. Я до сих пор вспоминаю само впечатление, когда такое огромное количество людей в костюмах в Эрмитаже ночью, когда ты идешь по Эрмитажу, а там человек стоит в мундире или дети в кринолинах бегают. Заходишь в зал Рембрандта и понимаешь, что ты там один, и тебе становится немножко страшно, потому что ты думаешь о том, что попадись какой-нибудь сумасшедший, он мог бы сделать сейчас что угодно.

А как вам результат всего этого – сама картина «Русский ковчег»? 

А. Т. В качестве эксперимента неплохо. Я не большой поклонник Сокурова, хотя он, конечно, талантливый человек, но для меня это чересчур монотонно. Я всё-таки больше люблю, чтобы присутствовало какое-то действие.

А есть такие фильмы, без которых вы не можете жить? Выражающие ваш символ веры, ваше кредо?

А. Т. На первом месте по времени для меня «Иван Грозный» Эйзенштейна. И мне очень жалко иногда, когда смотрю этот фильм, что кино не пошло по этому пути. Если бы кино пошло по пути Эйзенштейна, оно было бы сейчас совершенно другим.

А как бы вы определили манеру Эйзенштейна?

А. Т. Это такая смесь из кино и театра. Я очень люблю «Войну и мир» Бондарчука – считаю, что это гениальная вещь. Если брать Голливуд, я обожаю Джека Николсона.

Мне кажется, вы даже похожи на него внешне, по фактуре…

А. Т. Может быть, не знаю. Я очень люблю фильмы, итальянского неореализма: например, «Вчера, сегодня, завтра» Витторио Де Сика – помните, где три новеллы и везде Мастроянни с Софи Лорен работает. Очень люблю «Леопарда» Висконти с дуэтом Берта Ланкастера и Алена Делона.

Появился новый купеческий класс, «барыги», – поэтому, наверное…

А. Т. Да, но не только! Там же и человеческие отношения очень важны. Вот мы играли, например, «Бешеные деньги» на протяжении 19 лет с огромным успехом, у меня там была главная роль. Да, люди стали понимать, что такое акции, что такое предприятия, а то раньше же вообще никто не понимал, о чем вообще в этих пьесах Островского идет речь. Сейчас Островский немножко ушел на задний план. И это совсем не значит, что он уйдет совсем: в какой-то момент он появится опять. Но на самом деле одна из самых важных вещей в театре – вопрос веры. Вопросы искренности – то, о чем мы с самого начала говорили по поводу «Старшего сына», – вопросы честности и веры. А если ты подменяешь все это иронией над ситуацией, то это уже совсем другой жанр. 

Но ведь такой жанр тоже существует…

А. Т. Существует, и это называется КВН. Но это уже не театр, а самодеятельность. Потому что театр даже в иронии и в юморе должен быть очень искренним и правдивым. А иначе получается так, что иногда зрители выходят из театра и говорят: «Вроде бы всё так, да как-то не так». 

Вы говорили о Джеке Николсоне, а вам самому хотелось бы сниматься в Голливуде? 

А. Т. Возможно, я уже человек поживший, поэтому если раньше у меня отношение к Голливуду было немножко восторженное, то сейчас то, что я вижу в их современных фильмах, мне в основном не нравится. Они от вопроса «что» перешли к вопросу «как»: вот как еще так выпендриться, а как еще этак. Кстати говоря, и в театре сейчас этого много – желания сделать как-нибудь этак, как никто до этого еще не делал. То есть некий фокус, некий трюк: давайте поставим так, что все они будут ходить вверх ногами. Возможно, время сейчас такое и в этом есть некая необходимость, и потом это все как-нибудь во что-нибудь перерастет.

Слушая вас, я вспомнил о театральной и киномузыке. В декабре ушел из жизни мой друг композитор Сергей Петрович Баневич, музыка которого звучит в потрясающем спектакле «Ангелы над городом», в котором у вас замечательная главная роль. И я думаю: а какие композиторы из молодых сейчас есть вообще? Кто Бетховен наших дней? Для меня Баневич был таким современным Чайковским. Эдуард Артемьев не так давно умер, Геннадий Гладков ушел, Баневича нет… Кто?

А. Т. Сначала я скажу про Баневича. Конечно, это крайне важно, потому что когда в спектакле «Ангелы над городом» звучит его музыка, это не музыкальное оформление, это еще один полноценный персонаж спектакля. Сейчас есть прекрасный композитор Евгений Загот, который пишет мюзиклы. Время диктует: люди ходят на мюзиклы, и он пишет мюзиклы. Есть прекрасный кинокомпозитор Святослав Курашов. То есть композиторы – они, безусловно, есть. Другой вопрос, что сейчас зритель, посмотрев фильм, зачастую даже не знает, какое имя, какая фамилия этих людей – режиссера, композитора, актеров. Хорошо, если потом в интернете посмотрит…

Но ведь есть такие имена, которые не знать или забыть невозможно. Например, Алексей Балабанов – нравится он тебе лично или нет. 

А. Т. Мне кажется, к нему вообще неприменим термин «нравится». Разве это может нравиться? Как это может нравиться, этот ужас? Но это безумно талантливо – то, что он делал, безумно! Это так же безумно талантливо, каким он безумно талантливым человеком был сам. Я несколько раз сталкивался с ним, были какие-то пробы, о чем-то мы общались. Это был человек абсолютно сам в себе – сам себе художественный метод, сам себе целый мир. 

На мой взгляд, фишка Балабанова в том, что он умудрялся создавать такой продукт, который, хочешь ты или не хочешь, но ты его посмотришь, хотя бы кусочками, если полностью совсем страшно, как это бывало у некоторых с «Грузом-200» … Балабанов создавал универсальное арт-событие, которое абсолютно проецировалось в общественное пространство. Я, например, не смотрел «Чебурашку» или «Август» с Безруковым и не собираюсь, а вот проигнорировать какой-то из балабановских фильмов у меня не получилось.

А. Т. Безусловно, есть какие-то вещи, от которых ты не можешь отгородиться и сказать: «Нет, я вне этого». Даже если ты не очень это принимаешь, ты все равно пойдешь посмотришь, чтобы хотя бы иметь свое мнение и не говорить: «Я Пастернака не читал, но осуждаю». Я, помню, первые два года, когда все с ума сходили по «Игре престолов», говорил: «Да ну, не буду я это смотреть!» А потом в результате взял и посмотрел, и, в общем-то, мне этот сериал понравился. Потом, помните, был сериал «Молодой папа» Соррентино, просто потрясающий. Кто-то говорил тогда: «А разве это нужно смотреть?» А у меня было ощущение, что я чего-то более значимого про веру и про Бога со времен «Последнего искушения Христа» не видел.

Алексей, а если бы так получилось, что вы не стали артистом, у вас какие-то еще идеи были, кем бы вы хотели быть в этой жизни?

А. Т. В детстве, класса до девятого я очень хотел быть археологом. Я очень любил историю, и сейчас ее очень люблю. Мне казалось, что это какая-то очень романтическая профессия. Я даже пытался выяснить, куда можно поступить, чтобы стать археологом, но когда увидел, что для того, чтобы поступать на археологическое отделение исторического факультета, нужно сдавать химию, чего я совершенно не ожидал, я остановился, потому что химию я ненавидел. И в результате я как-то отказался от этой мысли. 
Тем более у меня все-таки мама с папой и бабушка с дедушкой были артистами. 

Но в этом театре – в ленинградском ТЮЗе – я оказался совершенно не случайно. Потому что где-то в восемьдесят первом, по-моему, году – а сам я из Липецка – здесь на гастролях был Липецкий театр, где служили мои родители. И я каждый вечер ходил, смотрел спектакли, хотя мне было 13 лет, и до сих пор помню, когда мы уезжали, я сказал: «Мам, вот ты знаешь, я вырасту, стану артистом, буду работать в этом театре». 

Мы посмеялись, и я сам забыл об этом. И только когда уже я поступил на курс главного режиссера этого театра, она мне напомнила те мои слова.