Андрей Носков: «Мне очень нравится лицедейство»

Любимый разными поколениями зрителей театральный и киноактер и уже не первый год режиссер – Андрей Анатольевич Носков в особом представлении не нуждается. Благодаря главной роли простодушного провинциала Никиты Воронина в ситкоме телеканала СТС «Кто в доме хозяин?» его лицо стало узнаваемым для каждого жителя нашей страны, да и для всех, кто смотрит российское ТВ. Приехав некогда учиться на берега Невы с берегов Днепра, из Новой Каховки, сейчас Андрей Анатольевич служит в петербургском Театре Эстрады: выходит на сцену в аншлаговых спектаклях и делает свои постановки. Несмотря на крайнюю занятость, Андрей Носков нашел время для беседы с «ЭГОИСТОМ».

Андрей Анатольевич, на сегодняшний день вам интереснее ваше актерское амплуа или режиссерское? Вам комфортнее в театре или в кино? Или все сразу и вместе?

Андрей Носков. Я сам себя даже немножко пугаюсь, но мне очень нравится лицедейство. И мои партнеры, коллеги, однокурсники зачастую удивляются, в каком количестве разных спектаклей я играю. Поэтому можно сказать, что лицедейство стоит во главе. И, конечно, театр, потому что театр – это здесь и сейчас, это живое. И зрители в Петербурге или зрители в Красноярске – это совершенно разные зрители. С одной стороны, взять его, зрителя, внимание, удивить – это страшно: а вдруг не получится. А с другой стороны – это большой азарт.

Наверное, увлечь зрителя – это и есть важнейшая часть профессии актера. Поэтому лицедейство и театр. А режиссура, которая периодически возникает у меня, – там я не иду напролом. Говорю: давайте вот так, нужно что-то такое или что-то другое. Проекты возникают тогда, когда они возникают. 

То есть это не ваша инициатива? 

А. Н. Нет, инициатива всегда моя. Но, например, мой уважаемый Театр Эстрады, в котором я служу под руководством Юрия Николаевича Гальцева, – там я поставил несколько спектаклей, и мы с Юрием Николаевичем и с директором Юлией Леонидовной ведем разговоры вокруг да около: а что еще бы я мог поставить. Но ни с их стороны, ни с моей стороны нет такого категорического: давайте прямо сейчас и только вот это! То есть проекты у меня разные, но всегда интересные, потому что они возникают естественным путем – в тот момент, когда они должны возникнуть.

Насколько я понимаю, в театре вам нравится то, что вы общаетесь со зрителем в момент игры, потому что в кино, находясь по ту сторону экрана, вы не можете почувствовать зрителя и его реакцию. Вам нравится вот это, да? 

А. Н. Да, безусловно.

Но ведь кино позволяет какие-то вещи, которые в театре невозможны: крупный план, особые ракурсы, флешбэки, какие-то свои фишки, которых в театре никогда не добьешься с чисто технической точки зрения…

А. Н. Я как раз пропагандирую театр игровой, как я его называю, в котором мизансцена, пауза, крупный план имеют решающее значение.

Как вы в театре создадите крупный план?

А. Н. Понятно, что если я играю на тысячник, то на балконе в каком-нибудь последнем ряду это хуже видно, но и там зритель слышит мою речь: я играю, например, кроме одного спектакля, без микрофонов. И зритель слышит мое дыхание, он чувствует, даже если он не видит моих глаз: опыт показывает, что он чувствует мою энергию, и это его впечатляет.

Вы сказали, что зритель в Красноярске, в Петербурге и где-то еще очень разный. А вы, когда поехали учиться актерскому мастерству, выбрали Ленинград. Интересно, почему Ленинград, а не Москва, и какие у вас в целом впечатления от Ленинграда, Санкт-Петербурга? 

А. Н. Я приехал в Ленинград, когда это был еще Советский Союз. И для меня по факту не было тогда разницы – Москва, Киев или Ленинград. Я ехал в Ленинград именно потому, что он меня манил, привлекал своей исторической легендой, с одной стороны, и легендой рок-клуба, андеграунда, с другой. То есть меня привлекло сочетание истории и современного движа, и я не разочаровался. Петербург специфический город, очень специфический, и в отношении актеров в том числе. К сожалению, большинство больших актеров уехали из Петербурга, а молодежь и продолжает уезжать в Москву. Но я люблю Петербург, и при всем эгоизме этого города – вот и у вас журнал называется «ЭГОИСТ»! –он меня до сих пор впечатляет.

А как вам, южному по рождению человеку, легендарный петербургский академический холод и довольно-таки жуткий климат, который не все могут перенести? В декабре я всегда вспоминаю стихотворение Фёдора Сологуба, который здесь очень долго жил и умер, про декабрь: «Тьма меня погубит в декабре, в декабре я перестану жить». Сологуб говорил, что каждый год болеет «декабритом», и умер, к слову, 5 декабря 1927 года.

А. Н. Мне, человеку, родившемуся на юге, бывает, конечно, от этого грустно, но я уже привык и умею уворачиваться от ветра и мороси. Когда у Александра Блока в Петербурге столетней давности ветер дул на него со всех сторон, он вот тоже научился уворачиваться и выглядывать в окно, выходить на набережную, чтобы увидеть чуть больше света.

Как это у вас получается? Какую позу надо принять или о чем подумать, чтобы избавиться от сологубовского петербургского «декабрита»? Ваш рецепт.

А. Н. Нужно найти несколько своих мест в Петербурге, где ты гуляешь –и тебя это впечатляет. Я очень люблю набережные: и Неву, и Мойку люблю. Просто надо найти это место, где ты приходишь и застываешь, просто так смотришь или стоишь с бумажным стаканчиком кофе. И вот я такие места нашел, и они меня бодрят, несмотря на непогоду.

В вашей фильмографии есть один фильм Алексея Балабанова – «Замок» по одноименному роману Франца Кафки. Для меня лично Балабанов – одна из знаковых фигур нашего времени, совесть наших дней, вне зависимости от того даже, нравится мне тот или иной из его фильмов или не нравится. Такая же фигура, как в русской литературе, скажем шире – в русском арт-пространстве, – Эдуард Лимонов. С Лимоновым мне довелось достаточно близко общаться, а Балабанова я, к сожалению, никогда в жизни не видел. Вы у него снимались: что бы вы могли сказать об этом человеке, о вашем отношении к его творчеству?

А. Н. Это удивительно: ведь он же не петербуржец, он приезжий, как и я. Но вот по этой его увлеченности Петербургом, в каком-то хорошем смысле такой сумасшедшенькой, он для меня был почему-то очень-очень петербуржец. В нем самым главным была эта увлеченность: он точно знал, чего он хочет. И даже если это кому-то не нравилось или было как-то неправильно, что ли, именно увлеченность его и спасала. Он своим режиссерским чутьем понимал, какой у него должен быть актер, как у него должно было что-то встать в кадре, какая атмосфера нужна. Поэтому все его фильмы уникальны именно тем, что они не похожи на произведения других кинохудожников. И это здорово, это самое прекрасное. 

Я бы не сказал, что мне вся его фильмография прямо по душе. Но то, что у Балабанова в кадре сгусток определенной энергии, живописи, каких-то своих подтекстов, – это однозначно. И это именно потому, что он был уперт в своих взглядах.

Плюс, мне кажется, у него много музыки, которая помогает восприятию. 

А. Н. Да, да, в нашем новом кино Балабанов тоже одним из первых, а может быть, даже самый первый сделал так, что музыка становилась партнером действующих лиц. Отдельным героем становилась – вот правильное слово…

Скажите, а вы похожи на кого-то из голливудских актеров, на ваш взгляд, если вы на себя со стороны посмотрите? По природной фактуре и по манере актерской игры…

А. Н. Вы знаете, мне сейчас очень многие звонили, видя меня в одной работе в театре – в спектакле «Парфюмер» – и посмотрев недавний фильм с Джудом Лоу «Эдем», говорили: Джуд Лоу как будто пародирует тебя из спектакля «Парфюмер», такое ощущение, что он играет тебя твоими красками. А я не видел, поэтому пока не могу сказать, так ли это, но вот такое сравнение – оно мне, конечно, лестно…

Европейское кино вас как-то трогает?

А. Н. Я очень люблю французское кино, но сейчас оно куда-то потерялось.

Но вот Франсуа Озон снимает по сей день, я видел его недавний фильм про осень во французской глубинке…

А. Н. Снимает, но для меня это такое чересчур маргинальное кино. Оно любопытное, но маргинальное. А вот те тонкие истории французские, которые были до начала двухтысячных, очень нестандартное кино по реакции, по перипетиям, оно куда-то потерялось. Допустим, даже фильм со старичками 2018 года Les vieux fourneaux – «Трое старых друзей», или «Три старых дурачка», в нашем прокате называлось – там Пьер Ришар уже старенький, и там соединилось все лучшее, что есть у французов. А последнее французское кино немножко размылось. Испанцы очень хорошо делают кино – у них тоже какие-то дикие нестандартные истории: вспоминается недавний фильм про актеров с Антонио Бандерасом «Главная роль».

Каков ваш топ-5 любимых фильмов навскидку?

А. Н. Я буду всегда ставить в пример образца того жанра, который люблю – музыкального, – «Кабаре» Боба Фосса: в нем драматургия сочетается с превосходной музыкой и пронзительностью актерской игры. Там есть рассказ о проблеме в таком ключе, как нас учили: говорить просто о сложных вещах. Ранний Данелия, Рязанов.

А если брать ваши собственные работы, любые – театральные, кино-, актерские, режиссерские, – какую из них вы могли бы назвать своей визитной карточкой? 

А. Н. У меня в театре было много разных хороших ролей. И Сирано де Бержерак был, в Большом драматическом театре я сыграл Ипполита в «Федре». То есть в разные времена были разные роли, которые говорили обо мне как об актере и человеке. Тут как – ты же про себя чуть-чуть больше думаешь, чуть лучше, чем это есть на самом деле, но когда зритель пишет о тебе из разных точек нашей необъятной России, это уже, наверное, объективная оценка. 

Наверное, сейчас для меня визитная карточка, когда все говорят: «о-о-о, ничего себе, какой артист!», – это «Парфюмер». Но это опять же те люди, кто либо раньше не видел меня в театре, либо те, кто судит по каким-то киноработам. Но кино использует тебя так, как оно хочет тебя использовать, – оно не всегда вдумывается в твою природу. 

Вы восемь лет прослужили в БДТ. Какую роль в вашей жизни сыграл этот период и этот опыт?

А. Н. Мне повезло, я застал великих стариков, великое среднее поколение: это был Кирилл Юрьевич Лавров и здравствующая ныне Алиса Бруновна Фрейндлих. Я с ними по-разному соприкасался – с кем-то играл, с кем-то только репетировал. Это и Андрей Юрьевич Толубеев, и Геннадий Петрович Богачёв, и Валерий Михайлович Ивченко, с которым мы несколько работ сделали. Это было, конечно, не только партнерство, я в прямом смысле учился у них и традициям, и манерам, и технике – много чему. И просто помню рассказы какие-то, когда мы сидели за кулисами. Это была на протяжении восьми лет реальная уникальная школа – к сожалению, такой школы современная молодежь, которая приходит в театр, уже не получит.

Что же вас побудило уйти?

А. Н. Поменялось художественное руководство: после Кирилла Юрьевича пришел Темур Чхеидзе, с которым мы не сошлись во взглядах, и он меня уволил.

На сцене БДТ вы играли Ипполита в «Федре» Жана Расина. А у вас есть ответ на вопрос, почему на афишах наших театров почти нет античного театра – Эсхила, Софокла, Еврипида, Аристофана, Сенеки? Да, собственно, и Пьера Корнеля с Расином тоже особенно не видно… Зато все уважающие себя театры меряются друг с другом «Дядями Ванями»: у кого толще, у кого длиннее, у кого веселее. И «Тремя сестрами» тоже. Это просто потому, что Чехова проще продать? 

А. Н. Хороший вопрос. Ответ, наверное, есть, потому что эти классические произведения, особенно древнегреческие, они все апеллируют к вещам и понятиям, которые современный театр и вообще сегодняшнее искусство и общество мало интересуют. Они говорят о нравственности, морали, о чести, о неизбежности рока, судьбы – то есть о каких-то возвышенных вещах. Как вот, например, у Федры и Ипполита в трагедиях Еврипида и Расина на этот сюжет разгорается конфликт между страстью и долгом. А сейчас какая страсть, какой на фиг долг – все продается, все покупается! Поэтому я иногда смотрю, как молодые делают классические постановки, но обычно всё коверкают так, что смотреть стыдно – именно потому, что говорить про долг, я бы так сказал, современная молодежь не умеет.

Каковы ваши отношения с вашим младшим братом Ильей – актером, не менее известным и успешным, чем вы? У вас есть какое-то соперничество?

А. Н. Нет, у нас как-то так повелось с юности, что мы шли разными творческими дорогами и работали в разных амплуа. И, в общем-то, оно так и продолжается, поэтому никакого пересечения нет. Напротив, мы вместе играем в некоторых спектаклях – например, в «Слуге двух господ». И для зрителя, на мой взгляд, это прекрасная возможность посмотреть на Пата и Паташона, на Бима и Бома. Это хорошее соединение, и мы на этом играем и радуем зрителей.

Андрей, мы с вами встретились благодаря морскому молодежному фестивалю вертикального кино и видео «Золотой якорь», который прошел в Санкт-Петербурге в декабре 2025-го. Каким бризом, мистралем или сирокко вас занесло в эту историю?

А. Н. Волею судеб. Мы с основателем и продюсером этого фестиваля Екатериной Лаврентьевой работали и работаем над другим проектом, связанным с кино. И вот однажды она рассказала об этой идее, и я с радостью ее поддержал. К сожалению, было очень немного времени в целом для подготовки фестиваля, а у меня вся осень уже была расписана, но чем мог, я помогал – советами, звонками, координацией. В результате все прошло успешно. На конкурс, посвященный морской и арктической тематике, пришло более 500 заявок. Фестиваль объединил молодежь из морских, речных и военно-морских учебных заведений России и стран СНГ. Сделать выбор было непросто.

12 декабря в Морской технической академии имени адмирала Д. Н. Сенявина были объявлены победители этого первого в истории фестиваля и конкурса морского вертикального кино и видео (подробнее здесь:  – Прим. ред.). Абсолютным фаворитом стал фильм Никиты Абрамова «Крестики-нолики», созданный при помощи искусственного интеллекта. Он не только завоевал победу сразу в дух номинациях фестиваля, но и получил специальный приз проекта «Национальные приоритеты» – диплом «За сохранение и популяризацию исторического наследия Арктической зоны РФ». В фильме рассказывается реальная история от лица палубного матроса ледокола «Георгий Седов», которая произошла в далеком 1965 году.