Анна Ковальчук: «Мой Калигула не в римской тоге, потому что спектакль не о политике, а о человеческих взаимоотношениях»

Про народную артистку России Анну Ковальчук можно без преувеличения сказать, что ее как первоклассную актрису и просто красавицу знают и любят десятки и даже, наверное, сотни миллионов людей – благодаря ролям следователя прокуратуры Марии Сергеевны Швецовой в «Тайнах следствия» и Маргариты в замечательном сериале Владимира Бортко по знаменитому роману Михаила Булгакова. Существует клуб ценителей и ее театрального творчества. А в конце февраля этого года Анна Леонидовна впервые выступила как режиссер, взяв для своего дебюта сложнейший драматический текст – «Калигулу» Альбера Камю. Забегая вперед, скажем, что триумф постановки оказался оглушительным: билеты на «Калигулу» раскуплены на несколько представлений вперед. Об этом и о многом другом Анна Ковальчук любезно согласилась пообщаться с «ЭГОИСТОМ».

Анна, почему вы взялись за режиссуру? Ведь у вас такая успешная актерская карьера! Что вас на это толкнуло?

Анна Ковальчук. Дело в том, что как педагог в Институте кино и телевидения, как мастер курса я по сути своей просто обязана поставить с ребятами какой-то спектакль. Я очень рада этой возможности, потому что, конечно, такие мысли мне приходили давно, но сделать первый опыт собственной постановки в театре – это очень ответственно, поэтому я не торопилась. Я бы, может быть, и не решилась на это, если бы ребята не принесли мне такой хороший задел, зачин самого спектакля, и особенно когда в августе прошлого года произошла вот эта трагедия с Юрием Николаевичем Бутусовым. Я как будто почувствовала, что я должна и могу это сделать. 

Спектакль «Калигула» в его постановке я увидела, когда только поступила в Театр Ленсовета. Я была невероятно поражена и углубилась, насколько сумела, в эту тему. Я захотела представить эту историю со стороны как бы недолюбленности, размотать вот этот кусочек и понять, а что же произошло с человеком, который повлиял на судьбы целой империи, на судьбы такого количества людей. Отчего это бывает? И могло ли быть по-другому? Я ребятам часто говорю: мы же врачеватели душ в каком-то смысле. В общем, вся вот эта история меня очень сильно затронула, и мне кажется, что какой-то ответ в результате я нашла.

Посмотрев ваш спектакль, могу от себя лично сказать, что ваша дебютная режиссерская работа – на грани гениальности! Как будто вы всю жизнь занимались постановками. 

А. К. Я столько снималась в кино, что как будто бы уже понимаю, как это делается, столько работала в театре, что мне захотелось тоже какого-то собственного режиссерского высказывания. Самое интересное в этой работе для меня то, что я как будто бы проиграла роль каждого персонажа. То есть, когда ты актер и работаешь в спектакле, ты отвечаешь только за свою роль. А в этом спектакле я проиграла все роли. 

Анна, но вы же для вашего режиссерского дебюта могли пойти более проторенным путем и взять какую-нибудь пьесу Островского или Чехова и заняться вот этим занудством…

А. К. А я бы не занялась занудством. Я бы пьесу Островского сделала так же интересно, как и «Калигулу». Если вы видели спектакли Бутусова, какой бы материал он ни взял, он все равно вытаскивает из него человеческие страсти. Те страсти, которые живут в «Калигуле», – они ведь той же природы, что и у Островского, просто они более прикрыты, и это тоже очень интересно.

Скажите, ваш спектакль сильно отличается от постановки Юрия Бутусова?

А. К. Конечно же, это совершенно разные постановки! Несмотря на свои мысли и переживания по поводу содержания пьесы, Юрий Николаевич отталкивается прежде всего от актеров. Насколько разные у всех людей отпечатки пальцев, настолько же различны и отпечатки души – у каждого человека разнообразные и непохожие друг на друга. Как нет двух одинаковых отпечатков, так нет и двух одинаковых мнений. Нам иногда кажется, что мы думаем про одно, а в итоге может получиться, что вплоть до наоборот. Так что спектакль Бутусова и мой – это, конечно же, две очень разные истории. Юрий Николаевич ставил это двадцать лет назад, и дело даже не в том, что время поменялось – самой пьесе чуть меньше ста лет, а событиям, в ней описываемым, без малого две тысячи, – но все это находит горячий отклик и сегодня. 

Режиссер отталкивается от приносов актера – именно этому меня и научил Юрий Николаевич. Я не пытаюсь насадить свое мнение, свои мизансцены – я всегда прислушиваюсь к тому, что говорят актеры. Если они приносят то, чем они живут, чем они горят, тогда и спектакль будет гореть с той же силой долгие годы. А если ты насаждаешь свое, актер будет дергаться, как марионетка, выполняя твои требования, но в этом не будет жизни.

Полностью разделяю ваш взгляд на режиссуру и на исполнительское искусство в целом! В свое время замечательный пианист Игорь Урьяш сказал мне: чужую музыку мы играем своей биографией, своей природой, потому что другой в нашем распоряжении нет… На мой взгляд, ваш «Калигула» – спектакль невероятно сложный со всех точек зрения: здесь и акробатика, и танцы, и достаточно большой хронометраж, что также говорит в пользу ваших молодых актеров, так блестяще справившихся со всем эти. А как долго вы его готовили?

А. К. Мы начали разминать этот материал чуть ли не с конца первого курса. Я давала ребятам возможность погрузиться в, казалось бы, неподъемную для них тему. Но мы начинали слоями: первый-второй, наращивали, даже сейчас после каждого спектакля идет это наращивание слоев. Я говорю: «Ребята, хорошо, вот этого уровня мы достигли, а теперь давайте подумаем еще глубже». Мне этот материал импонирует именно тем, что в него можно углубляться, мне кажется, бесконечно. Мы постепенно росли в этом материале и продолжаем расти, и составы менялись.

Сколько прошло времени с первой репетиции до первого спектакля?

А. К. Наверное, в сентябре мы приступили, но у нас был все-таки еще и учебный процесс в октябре-ноябре. Мы справились месяца за три, наверное. 

А где вы взяли таких талантливых ребят?

А. К. На своем курсе! Ведь это же не театр, где на репетиции выделяется четыре часа в день, актеры приходят, отрабатывают свое время – и всё, до свидания! Здесь собралась моя собственная команда – ребята, которые полностью пошли за мной, были изначально готовы на любое количество времени, которое нужно будет потратить на репетиции. Ребята горели с утра до ночи. Мы переписывались ночами, сами костюмы придумали, сами делали эскизы, декорации. Вот эту ванну, которую вы видели, они сами сколачивали, красили – они молодцы!

Я хотела их научить так, чтобы они стали самостоятельными элементами. Потому что, когда начался ковид и все закрылось, я как актриса вдруг почувствовала абсолютную пустоту. Тогда я стала делать свои творческие вечера, чтобы иметь возможность выразить то, что у меня наболело. Вот как Мольер, помните, говорил: дайте коврик, и всё – больше ничего не нужно. Я думала: а если нет ни режиссера, ни театра, ни декораций, что я могу? Тогда берешь инструмент или просто читаешь стихи. Вот и мои ребята с первого курса приходят к Русскому музею и начинают у памятника Пушкину читать стихи. У них там уже и поклонники есть, они сами собирают деньги на спектакли, потому что мы сами всё покупаем. И они уже умеют сами представлять зрителю то, что они наработали.

Анна, а почему вы не в Москве? Ведь все живое едет либо в Москву, либо за границу, а вы остались в театральном мире Санкт-Петербурга, хотя, как мне кажется, столичные театры устроили бы за вас настоящую битву. 

А. К. Потому что это прекрасный город, и я в нем заняла какую-то свою нишу, свое место. Сначала я очень сильно опиралась на свою корневую систему, на родителей, я очень хотела быть здесь, а потом так получилось, что вся Москва сама приезжала сюда, – взять того же «Мастера и Маргариту». «Адмирал» и всё самое интересное снималось в Санкт-Петербурге: и Екатерину Дашкову, и Екатерину Великую я тоже здесь играла. Все наши дворцы располагают к съемкам прекрасного исторического материала. И так получилось, что не я ехала в Москву, а Москва ехала сюда, ко мне, и это прекрасно. И мне кажется, что я нужна в этом городе.

А если бы к вам пришел голливудский продюсер и попросил бы: «Дайте мне для кастинга одну вашу роль театральную и одну роль из кино», что бы вы ему дали в качестве ваших визиток?

А. К. Ну, может быть, я бы дала Софью Колчак из «Адмирала», а из театральных – Анну Каренину.

Мне кажется, эти две роли в чем-то похожи…

А. К. Меня, в принципе, обычно и звали на таких героинь – глубоких, мягких, женственных.

А как вы относитесь к термину «тургеневские девушки»?

А. К. Я десять лет играла Тургенева («Все мы прекрасные люди», в роли Натальи Петровны. – Прим. авт.) в спектакле Бутусова. И сама, честно говоря, мечтаю поставить какую-то сборную солянку из прекрасных тургеневских любовных историй. Мне кажется, он очень чувственный автор и именно он как-то очень чисто и глубоко описывает любовные переживания. Сейчас, мне кажется, это было бы очень актуально. 

Такой очень странный философский вопрос. У нас есть достаточно жесткая регламентация на телевидении и в других СМИ на демонстрацию эротических сцен. Но при этом на сцены насилия – драки, убийства – такая регламентация если и существует, то она не особенно соблюдается: в дневное и любое другое время мы можем видеть сцены насилия без какой-либо цензуры. При этом эротика – это же в целом о любви и процессе воспроизводства человечества, а насилие – ровно наоборот. Не странно ли это?

А. К. Я не задавалась себе этим вопросом, и я не знаю даже, что вам сказать на эту тему. 

Ведь с чисто психологической точки зрения то, что происходит на экране, по факту – пример для подражания. Если на экране любят, зрителю хочется любить, а если убивают, то в человеке это может пробудить зверя…

А. К. К сожалению, это так. Я бы назвала это цензурой, с которой я не очень согласна, потому что молодежь у нас растет на том, на чем бы не очень хотелось: тем не менее с веянием времени ничего не поделать. Но «Калигула» у меня достаточно эротичный спектакль! (Улыбается.) Я надеюсь, что он возбуждает в зрителях желание жить и любить, как вы говорите, несмотря на то что у нас в спектакле очень много крови, – из песни слова не выкинешь! 

Посмотрев ваш спектакль, я полностью соглашусь с тем, что сцены насилия в нем показаны крайне деликатно – в основном в виде упоминания того, что произошло за кадром, а желание жить и любить – да, пробуждается! Анна, сейчас такое количество театральной продукции, что один человек не сможет посмотреть всё, даже если он профессиональный театральный критик, как я. Что с этим делать? На что идти, а чем можно пожертвовать – ваше мнение? 

А. К. Сейчас выбор вообще всего очень велик, просто необъятен: сколько производится не только театральной продукции, а, например, вещей, еды. Зачем убивать такое количество животных, если столько всего этого потом просто выбрасывается? Но ведь кто-то считает по-другому, и всем угодить невозможно. В этом и кайф, и трагедия искусства.

Насколько я понимаю, знаменитый фильм Тинто Брасса с Малькольмом Макдауэллом, Питером О’Тулом и Хелен Миррен не имеет отношения к пьесе Камю?

А. К. Только в том смысле, что и там и здесь есть сюжетная линия, взятая из реальной биографии реального римского императора Гая Юлия Цезаря Августа Германика по прозвищу Калигула, описанной Гаем Светонием Транквиллом в его «Жизни двенадцати цезарей», от которой никуда не деться – она же есть такая, какая есть, и ее не перепишешь. Даже если на самом деле это легенда.

А Калигула, который представлен у Камю и в вашем спектакле, кого-то из руководителей нашей страны той или иной эпохи вам не напоминает?

А. К. Вы знаете, я не рассматривала эту историю как политическую и не хотела ее так рассматривать. То есть, безусловно, мы не можем отрицать того, что исторически Калигула был политиком, управлявшим огромной Римской империей. Но специально делать какую-то аллегорию, специально расставлять какие-то подобного рода акценты мне было неинтересно.

Но есть же политика, спроецированная назад, то есть история. Когда смотрел ваш спектакль, я понял, что жизненная ситуация Калигулы, который ощутил невероятную пустоту после смерти любимой женщины и в итоге превратился в садиста и жестокого манипулятора, очень похожа на историю Ивана Грозного, который «съехал с катушек», когда у него умерла первая любимая жена Анастасия Захарьева-Юрьева, отравленная, как он сам считал, боярами. У него ровно та же отправная точка. А что касается маленьких домашних калигул, которые от скуки глумятся над своими близкими и даже доходят до убийства, мне вспомнился фильм «Попутчик» с Рутгером Хауэром… 

А. К. Безусловно. Я думаю, что умные люди, а к нам сюда все-таки ходят по большей части люди умные и образованные, понимают то, о чем вы сказали, а 5% уходящих в антракте – они либо не чувствуют глубины переживаний, либо не понимают отправной точки. У меня, например, сестренка посмотрела «Калигулу» и прямо сказала: «Ты знаешь, я вот такого Калигулу вижу в своем окружении, во многих семьях есть свой Калигула». Ведь Калигула – это не только политик, это человек, который старается лишить близких ему людей интереса и вкуса к жизни, уничтожая то, ради чего эти люди живут, – манипулятор. И такие калигулы, к сожалению, живут вокруг нас. Пожалуй, у каждого человека в жизни есть свой Калигула. Именно об этом я и хотела сделать спектакль, а совсем не о политике. Кто-то из зрителей меня спросил: «А почему ваши римляне не ходят в тогах?» Я ответила: «Мой Калигула не ходит по сцене в римской тоге, потому что мой спектакль не о политике, а о человеческих взаимоотношениях».

Говоря о сестре, вы имеете в виду вашу единокровную сестру Екатерину?

А. К. Нет, другую. Екатерина еще не доехала до «Калигулы», она сейчас в Москве очень сильно занята, но приедет, я надеюсь.

А у вас с ней есть какие-то общие театральные или кинопроекты?

А. К. Пока нет, но хотелось бы, конечно. Мне кажется, мы должны сыграть сестер. Во всяком случае, я бы этого очень хотела.