Архитектор Ольга Богданова. Санкт-Петербург. Город, которого нет, но который мог бы быть

Ольга Богданова – художник, архитектор и процессуальный психолог, она – коренной житель Ленинграда-Петербурга в седьмом поколении, уроженец Петроградской стороны и обитатель Васильевского острова. Среди ее предков есть и немецкие переселенцы, приехавшие некогда в Российскую империю на поиски новой лучшей жизни. В числе реализованных архитектурных работ Ольги Богдановой среди прочего – реставрация креста на церкви Симеона и Анны на Моховой. Ольга Игоревна – активный участник градозащитного движения. «ЭГОИСТ» побеседовал с Ольгой Игоревной о Санкт-Петербурге, которого нет, но который мог бы быть, если бы город не попал в катастрофу революции и большевицкого погрома 1920–1960-х и не стал бы жертвой нацистских бомбардировок и блокады.

Ольга Игоревна, Санкт-Петербург – ярко выраженный с точки зрения архитектуры европейский город, и по меркам Европы, чуть ли не самый молодой. В прошлом столетии наш город подвергся нашествиям – сначала большевицких, а затем нацистских варваров, в результате чего какую-то часть города мы потеряли. В то же самое время и на той же 60-й параллели имел возможность мирно развиваться, например, Стокгольм – похожий на город на Неве еще и изобилием воды, потому что, как и Санкт-Петербург, расположен на островах. Как вы считаете, как бы мог выглядеть наш город сегодня, если бы он каким-то чудом избежал упомянутых катаклизмов и развивался бы естественным путем?    

Ольга Богданова. Вы знаете, все-таки трудно мыслить в сослагательном наклонении – если бы да кабы. Несмотря ни на какие трагические события нашей истории, в сегодняшнем Санкт-Петербурге – если говорить о послереволюционной эпохе – остается много шедевров ленинградского конструктивизма. И самое ценное в сравнении с другими городами, где тоже есть образцы конструктивизма, – это ансамбли и целые кварталы, потому что конструктивистских ансамблей в мире реально очень мало. Скажем так: их практически нет. По большей части на Западе это «бумажная», т. е. теоретическая, нереализованная архитектура. Надо сказать, что конструктивистских ансамблей нет даже в Москве. Там есть отдельно стоящие конструктивистские здания. 

А у нас в городе есть сформированные ансамбли: в Кировском районе возле станции метро «Нарвская», где есть и жилые кварталы, и сопутствующие им объекты – школы, дома быта, прачечные, и общественные здания, – районная администрация и ДК Горького, а возле станции метро «Кировский завод» – ДК Газа. Такой же комплекс конструктивистских зданий находится у нас в районе метро «Елизаровская», плавно переходящий в ансамбль возле станции метро «Ломоносовская». Это из плюсов. То есть здесь можно к плюсу советской власти отнести то, что она занималась не только устройством жилья для рабочих, но и образовательными учреждениями. Мы не можем отрицать того, что занятиям физкультурой и спортом и образованию в советское время уделялось достаточное внимание – в том числе и с точки зрения архитектуры зданий, в которых находились соответствующие учреждения. 

Во всем этом много политики, потому что сказать, что до установления советской власти, «при царях» рабочие жили в бараках, тоже было бы преувеличением и где-то даже неправдой. Профессиональные квалифицированные рабочие в начале ХХ века жили отнюдь не в бараках, а в многокомнатных квартирах с прислугой и прочими удобствами. Шила в мешке не утаишь: даже при отсутствии официальной информации кто-то потихоньку рассказывал своим детям, внукам о том, как все было на самом деле, и всё равно правда как-то просачивалась. 

Да, и до большевиков у нас строили доходные дома для рабочих. Если мы возьмем сейчас ту часть Петроградской стороны, которая ближе к Крестовскому острову, начиная от Чкаловского проспекта, мы видим там постройки доходных домов, не обремененных «излишествами», лепниной, – это как раз доходные дома для рабочих. Дореволюционные рабочие совершенно спокойно эти квартиры снимали. Нужно понимать, что тогда мало кто имел квартиры в собственности – принято было снимать на холодный сезон, а на лето уезжать за город и снимать дачи. 

Но возвращаясь к конструктивизму, хочу еще вспомнить, что у нас в городе есть комплексы именно только жилых конструктивистских зданий на Васильевском острове недалеко от Горного института между 19-й и 21-й линиями. А на Косой линии водонапорная башня завода «Красный гвоздильщик» архитектора Якова Чернихова, хлебозавод на Левашовском проспекте – это из того, что удалось сохранить.

А был бы конструктивизм в России и в Петербурге без советской власти и каким бы он был, на этот вопрос мы с вами ответить не можем. Он есть, и это замечательно! Плохо, что сейчас его рушат. Есть такой пример на Пионерской улице и на улице Красного Курсанта – здание фабрики-кухни, которое уже начали сносить. 

А вот это непозволительно, потому что у нас осталось не такое большое количество подобных объектов мирового историко-архитектурного значения, и их не надо трогать. Так же, как зачем-то в 1990-е переделали фабрику-кухню на Васильевском на стыке Большого проспекта и Косой линии: ее пытались модернизировать в духе того времени под торговый центр, испортив при этом фасад. 

До этого там на втором этаже была огромная столовая на полторы тысячи мест, а в кругообразной пристройке, в просторечии называемой местными жителями «Шайбой», был кафетерий, а на первом этаже – кулинария. Там, слава Богу, конфигурация не изменена, но вид у здания уже не аутентичный – не того конструктивизма, который для нас исторически ценен.

К сожалению, сейчас идет вот такое наступление на конструктивизм – считается, что это «некрасиво». На самом деле некрасиво выглядят дома, если за ними не ухаживать. А если эти конструктивистские дома помыть-покрасить, они будут выглядеть просто прекрасно!

Если бы существовал регламент, не позволяющий застеклять балконы, а если мы хотим их застеклить, давайте застеклим их массово и однотипно, это смотрелось бы хорошо. Ну как если мы видим человека со вкусом одетого, нам приятно на него смотреть, а если мы видим, что у него на голове ведро, а, извините, на заднице – шина от автомобиля, то, наверное, это мало кому понравится.

Это же известный прием недобросовестных застройщиков: когда хотят какое-то здание признать пригодным к сносу, его искусственно приводят в аварийное состояние. Вот как раз вы где-то писали, что нечто подобное происходит с домом Басевича на Петроградке...

О. Б. Да, дом Басевича на Большой Пушкарской улице, на углу с улицей Лизы Чайкиной, уже двадцать лет как расселен, и двадцать лет его пытаются уничтожить: его поджигали, его проливали сверху донизу водой, и с ним, собственно, ничего не происходило – так добротно он был построен. И когда спустя двадцать лет, невзирая на все усилия градозащиты и на полное попустительство КГИОП, который сегодня занимается не защитой города, а, наоборот, способствуют его разрушению, дом стали ломать, тогда за углом реально треснуло новое здание. А ведь дом Басевича – это первый в городе пример внутристенного парового отопления. Этот дом в 1912 году построил инженер Иссахар Басевич по проекту Алексея Ивановича Зазерского, и там, между прочим, было целых семь корпусов. Почему Борису Эйфману, который хочет на этом месте построить что-то для своего театра, было не использовать данные корпуса для своего общежития, для своих артистов, я не понимаю. 

Я недавно проезжала мимо и увидела то, что они строят там сейчас: это вообще выбивается из всей структуры Петроградской стороны, из того, что стилистически в этом месте уже построено. Так же, как и по диагонали вот эта школа или академия Эйфмана, которая выстроена на базе бывшей сталинской школы: она выглядит как вставной металлический зуб, и даже не золотой – как дешевая железная фикса. Хотя там присутствует и послевоенная застройка в виде двух домов – будем называть их «сталинскими» – на углу как раз Лизы Чайкиной и Большой Пушкарской и на углу Большого проспекта и Введенской. И они достаточно деликатно встроены в сам район, в само мясо района, в его архитектурную составляющую. Почему сейчас нужно выстраивать какие-то странные сооружения, не думая о том, какова была общая стилистика района? Петроградскую сторону, к слову, сильно обстреливали, там во время войны были серьезные разрушения, поэтому там существуют послевоенные постройки, но тогдашние архитекторы вписывали их в окружающую городскую среду очень деликатно. Сейчас это, к сожалению, далеко не так.

Ольга Игоревна, не могу с вами не согласиться, 1920–1930-е годы, несмотря ни на что, дали нам и миру шедевры конструктивизма, на которые сегодня приезжают посмотреть студенты архитектурных вузов не только из европейских стран, но даже и из США. Я лично как-то присутствовал на такой экскурсии, на которую прибыли только и исключительно белые американцы из богатых «хороших» семей, как мне презрительно сказал о них американец, работавший с ними гидом-переводчиком. Ну а что было после войны, когда город сначала восстановили, а потом начали создавать какие-то новые черты его лица?

О. Б. Чтобы нам плавно перейти к современной архитектуре и к тому, чего у нас в Санкт-Петербурге не хватает и что нужно было бы восстановить из утраченного, давайте вспомним 1970-е. Вспомним об архитекторах, которые занимались тогда жильем: например, проект Морской набережной на Васильевском острове 1972 года, который учитывал и климатические особенности, и структуру острова, и необходимость зоны отдыха. Тогдашние архитекторы были нацелены на то, чтобы улучшить жизнь, – и неважно, конкретного человека или массы людей. Эти кварталы до сих пор существуют, и они выполняют свою функцию. 

В большинстве же сегодняшних архитекторов меня поражает только одно: почти каждый из них, кому довелось построить что-то в нашем любимом городе, почему-то норовит громко заявить о себе – и такое ощущение, как в последний раз. Если мы говорим про архитекторов прежних эпох, они в большинстве своем старались свои здания и сооружения все-таки как-то вписать в уже существующую застройку города. И если это были по понятным причинам разные архитектурные стили, они при этом не конкурировали, а как-то друг с другом «дружили».

В современной архитектуре не предлагается какой-то новый стиль: наши современные архитекторы все время подражательны, эклектичны. Они пытаются в зависимости от места сделать то кивок в сторону модерна, то в сторону классицизма, а то и кивок в сторону русской церковной архитектуры. С моей точки зрения, либо уже должен быть выработан какой-то стиль, либо ты тогда какой-то свой изобрети и работай в нем. 

Редким исключением, на мой взгляд, является творчество недавно ушедшего от нас Юрия Земцова (1938–2024). У него есть несколько достойно «нарисованных» жилых домов. В частности, на Васильевском – дом по адресу: Малый проспект, 9А, который с хорошим вкусом вписан в окружающую архитектурную среду. Он очень деликатно смотрится на фоне остальной застройки. То есть он не «выторчевывается» на два этажа вверх, там нет никаких вот этих вот башен а-ля Петропавловская крепость или дом Зингера. Все остальные в большинстве своем стараются выпендриться: вот это я построил, да, все обратите внимание на меня, все смотрим на меня, и так далее в том же духе...

Мне вспоминается обратный пример, но тоже, на мой взгляд, плохой: Никита Явейн «открыл» такое оригинальное направление в архитектуре, как вокзал без фасада. Я имею в виду, естественно, Ладожский вокзал, где на прошлой неделе без какого-то внешнего воздействия еще и обрушение произошло. 

О. Б. Да, вокзал без фасада, застроенный торговыми комплексами. Даже если он был бы с фасадом, его все равно ниоткуда не было бы видно – только со стороны каких-то полей, где никого нет, или с неба – со стороны птичек. Нет, если сверху посмотреть с определенного ракурса, он выглядит в отголоске немножко северного модерна. Но мне кажется, у Явейна вообще со вкусом плохо, потому что есть пример более известный, наверное, чем Ладожский вокзал, – это Атриум Главного штаба. Слава Богу, там хотя бы фасад не изуродован! Но то, что внутри, – я не могу сказать, что это те помещения, которые вызывают желание вернуться туда еще и еще раз. Если бы не выставки, которые там устраивают, то желания туда зайти у меня бы не было. Я ничего не могу сказать про входную фасадную зону: она еще более или менее смотрится, хотя тоже непонятно, почему она так разбита, разделена, раскрошена. Она тоже вызывает какое-то нежелание войти, потому что она достаточно мрачная, там нет ощущения праздника. А ведь музей – это праздник! 

Мы входим в Зимний дворец, в Русский музей, особенно если бы мы ходили не через подвал, а с центрального входа, как было принято входить, – и там есть праздник. И то же самое, если бы мы входили в Эрмитаж с набережной, а не со двора, но даже входя со двора, мы все равно видим картину праздника!

А здесь мы праздника не видим – мы видим что-то такое, через что нам надо куда-то пройти, где потом мы попадаем на стеклянную лестницу, и дальше мы идем и попадаем в гнетущие, убивающие человека пространства: нам хочется сжать голову в плечи. Вы, наверное, обращали внимание, что люди, если понаблюдать за ними – особенно вначале это было, после открытия, – стараются идти с краю, а не по стеклу. Это естественный страх: стекло – хрупкая вещь, а человек привык вставать на твердое. Вставать на стекло нам не очень комфортно, это чистая психология. 

Но я хотел бы вернуться к нашей главной теме – город, которого нет, но который мог бы быть. В Москве с начала 1990-х помимо храма Христа Спасителя, Казанского собора и Вознесенских ворот с Иверской часовней на Красной площади восстановили много чего. В Ярославле построили новый Успенский собор на месте взорванного большевиками, в Костроме заканчивают восстановление местного кремля. В Санкт-Петербурге эти процессы также существуют, но они, быть может, менее заметны: вспоминается навскидку собор Св. Екатерины на Соборной площади Царского Села, восстановленный в 2007 году на своем историческом месте, и церковь Рождества Христова на Песках, возрожденная на историческом фундаменте стараниями и на средства Вячеслава Заренкова не так давно – в 2020 году. И, конечно же, церковь Спаса на Сенной, взорванная уже при Хрущёве, которую пытаются восстановить уже более тридцати лет, но пока что воз и ныне там. А на ваш взгляд, какие памятники, уничтоженные в ХХ веке, необходимо восстановить, чтобы вернуть Санкт-Петербургу недостающие черты его великолепного исторического облика?

О. Б. Считаю, что в ансамбль площади Восстания (исторически – Знаменской) нужно обязательно вернуть памятник Александру Третьему работы Паоло Трубецкого, благо он сохранился. А так называемую «стамеску» нужно перенести на площадь Мужества, для которой она, собственно, и проектировалась и куда ее изначально и планировали поставить. Там ее как высотной доминанты действительно не хватает. 

Саму Знаменскую церковь, на месте которой сейчас расположена станция метро «Площадь Восстания», по этой самой причине восстановить не представляется возможным. Очень здорово было бы восстановить Греческую церковь во имя святого Димитрия Солунского между Лиговкой и Греческим же проспектом на исторической Греческой площади на месте БКЗ «Октябрьский», который, кстати, давно уже требует капремонта. А сам БКЗ разрушать не нужно: его стоило бы перенести в один из новых районов, например в Купчино, где он бы прекрасно вписался в окружающую архитектурную среду.

А ведь что-то приличное было, наверное, на месте уродливого функционалистского брежневского сарая под названием «Лениздат», которое недавно чуть не сгорело?

О. Б. Там была такая церквушка, которая стояла, прижавшись к ближнему зданию, в псевдорусском стиле. Там были еще какие-то торговые ряды, были пристани, баржи подходили – но ведь сейчас мы все это повторить не сможем. Но если бы в здание «Лениздата» вернуть редакции газет и журналов, издательства, типографию, как это когда-то было, и наполнить это здание прежним смыслом, а фасад перекрасить в какие-то интересные цвета, сделать на нем какие-то граффити, то, может быть, мы смотрели бы на него по-другому, и оно бы было напоминанием об эпохе 1970–1980-х годов. Этим должны были бы заняться хорошие художники и архитекторы, чтобы это не выглядело китчем, чем-то кричащим. 

А вот что касается Греческой церкви, тут совсем другая история, потому что в данном случае просматриваются и цель ее восстановления, и глубокий смысл. Во-первых, у нас в городе на сегодняшний день нет ни одной греческой церкви, в то время как есть армянская, финская, эстонская, немецкая, шведская и другие. А все-таки нашу православную веру мы получили именно из рук греков, и такой шаг, как восстановление греческого храма, мог бы послужить началом возрождения дружественных отношений с современной Элладой, как они сами себя называют. 

Я лично считаю, что с греками надо дружить, а про судьбу БКЗ я уже выше сказала. К слову, там сейчас очень некрасиво выглядят брандмауэры жилых зданий, которые Греческая церковь в свое время закрывала, создавая смысловой центр и высотную доминанту Греческой площади. Греческую церковь снесли, кстати, в 1962 году на памяти нашего нобелевского лауреата Иосифа Бродского, когда он еще был простым ленинградским поэтом, «окололитературным трутнем» и якобы «тунеядцем», о чем он оставил нам свидетельство в своих очень грустных стихах:

Теперь так мало греков в Ленинграде,
что мы сломали Греческую церковь
дабы построить на свободном месте
концертный зал. В такой архитектуре
есть что-то безнадежное. (…)
теперь издалека
мы будем видеть не нормальный купол,
а безобразно плоскую черту. (…)

Прекрасно помню, как ее ломали.
Была весна, и я как раз тогда
ходил в одно татарское семейство,
неподалеку жившее. Смотрел
в окно и видел Греческую церковь.

Сейчас мало кто помнит, что нынешний король Великобритании Карл Третий, бывший тогда принцем Уэльским Чарльзом, приезжал в Санкт-Петербург в 1994 году, назвал тогда наш город одним из самых красивых в мире и предложил собственный проект реконструкции Греческой площади. Об этом достаточно подробно писал «Коммерсантъ» и другие СМИ. К слову, понятна и мотивация принца Чарльза – его отец с православным именем Филипп – герцог Эдинбургский – был этническим греком, родившимся на острове Корфу, и исповедовал православие греческого образца.

О. Б. Было бы очень здорово, чтобы этот проект был оживлен, – он, к слову, также мог бы помочь нормализации наших отношений с Великобританией. Но для реализации всех этих замыслов нужно еще как-то убрать из сознания общества мысль о том, что «главное – это деньги, прибыль». Понятно, что деньги – вещь необходимая, но главной она никак быть не может, потому что, если исходить из приоритета экономической целесообразности, можно снести половину исторического центра Санкт-Петербурга и застроить супермаркетами и элитным жильем. Правда, тогда город может лишиться половины сегодняшнего туристического потока.

Ольга, я знаю, что вы не только архитектор и знаток истории архитектуры, но и замечательный художник. А вы могли бы нарисовать или написать – как правильнее сказать? – Санкт-Петербург вашей мечты?

О. Б. В моих работах очень много нарисованного Петербурга – моего любимого города, и это не реальные места, хотя там, конечно, присутствует некая городская реальность. Но по большей части я рисую некий дух Петербурга. Для меня рисование – достаточно длительный процесс. Я хотела бы сейчас больше времени отдавать творчеству, отложив мою архитектурную работу. Но пока это только мечты.