Борис Пастернак. Поэт неизбежный и странный

В русской поэзии есть имена, без которых представить ее целое здание невозможно. Даже если этот поэт вам категорически не нравится, даже если это не ваш поэт, даже если он (она) написал(а) много лишнего, чего и совсем бы не стоило. Но – не объедешь! К таким поэтическим именам, без сомнения, относится родившийся 10 февраля (29 января ст. стиля) 1890 года Борис Пастернак – не всегда понятный, не всегда приятный, но обязательный для прочтения. Вспоминаются хрестоматийные теперь строки из стихотворения Эдуарда Багрицкого 1927 года «Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым»: 
А в походной сумке – 
Спички и табак,
Тихонов,
Сельвинский,
Пастернак…

В русской поэтической «походной сумке» ХХI века из троих перечисленных, при всем уважении к первым двум сборникам автора «Баллады о гвоздях» «Орда» и «Брага» Николаю Тихонову, да и к главному конструктивисту советской поэзии Илье Сельвинскому тоже, всерьез остался, пожалуй, один Пастернак – самый из всех троих при этом странный. Впрочем, «странность» для любого поэта, художника нужно отнести к числу неоспоримых достоинств.

Родившийся во второй половине зимы – в третьем холодном месяце, когда в воздухе уже иной раз является призрак грядущей весны, Пастернак оставил поистине пронзительные строки об этом времени года. Со стихов о феврале поэзия Пастернака в буквально смысле начинается, ими продолжается и ими же заканчивается: 

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит. 
1912 – Читать полностью

*     *    *
Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проеме
Незадернутых гардин.

Только белых мокрых комьев
Быстрый промельк маховой.
Только крыши, снег и, кроме
Крыш и снега, – никого.
1931 – Читать полностью

*     *    *
Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
…
На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.
…

Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
1946 – Читать полностью

*  *  *

Снег идет, снег идет.
К белым звездочкам в буране
Тянутся цветы герани
За оконный переплет.

Снег идет, и всё в смятеньи,
Всё пускается в полет, –
Черной лестницы ступени,
Перекрестка поворот.

Снег идет, снег идет,
Словно падают не хлопья,
А в заплатанном салопе
Сходит наземь небосвод.

Словно с видом чудака,
С верхней лестничной площадки,
Крадучись, играя в прятки,
Сходит небо с чердака.
…
Снег идет, снег идет,
Снег идет, и всё в смятеньи:
Убеленный пешеход,
Удивленные растенья,
Перекрестка поворот.

1957 – Читать полностью

Сам Пастернак как-то высказывался, что в своей оригинальной поэзии он сделал на русском языке то же, что делал на языке немецком Райнер Мария Рильке. Странное утверждение: я читал достаточно стихов Рильке в оригинале и не нашел никаких черт сходства. Мало того, я с этим категорически не согласен. Мне уже доводилось писать о поэзии Рильке (см тут) и сравнивать его с русскими поэтами. Главный мотив стихов Рильке, на мой взгляд, это предчувствие крушения мира, предощущение краха земных царств, близости Божиего суда. С этой точки зрения настроениям Рильке ближе всего творчество его русских современников – Валерия Брюсова и Александра Блока. Пастернак на протяжении всей своей жизни, при всех своих метаморфозах, писал совершенно о другом.

О чем? Я полагаю, об очень насыщенном ощущении земного бытия, о переполненностью жизненными соками – «Сестра моя – жизнь, и сегодня в разливе / Расшиблась весенним дождем обо всех»... Здесь можно было бы порассуждать о неоплатоническом понятии πλήρωμα – «полнота, божественный преизбыток», ведь Пастернак летом 1912 года в Марбурге учился неокантианской философии у Германа Когена, и уж кто такой Плотин, знать был должен. Впрочем, тут дело не в знании, а в отчасти природном, врожденном, отчасти воспитанном мироощущении:
«Я жизнь как Лермонтова дрожь, / Как в вермут губы окунал».
1917

Вот такое бурное, насыщенное и очень молодое наслаждение жизнью во всей ее полноте – и есть, на мой взгляд, главный нерв стихов Пастернака, а отнюдь не ожидание Божией кары за грехи человечества и разрушения прекрасного земного мира, как это постоянно читается у Рильке.

Что касается стилистики, метафор, здесь может быть что-то общее, но этот вопрос требует отдельного серьезного изучения. Кое-что об этом можно прочитать здесь.

Родственным Рильке можно было бы назвать и то редкое свойство поэзии Бориса Пастернака, что в некотором смысле стихи и того и другого – это пересказанное словесными образами музыкальное вдохновение. Потому что и Рильке, и Пастернак были исключительно музыкальны, а Борис Леонидович вообще изначально собирался стать композитором, учился в Московской консерватории и оставил после себя несколько сочинений для фортепиано, в которых он подражает своему кумиру – Александру Скрябину. В этом же смысле поэзия Бориса Пастернака наследует стилистике и духу поэтических сборников еще одного московского поэта-музыканта и его старшего на десять лет коллеги – Андрея Белого.

Ближе к концу жизни Пастернака, особенно в «Стихах из романа», к этому ощущению переполненности бытия прибавляется чувство благодарности за эту благодать Господу Богу от поэта, принявшего христианство:
«Вся ночь читал я Твой завет, / И как от обморока ожил».

К чести Пастернака надо отметить, что неблагодарным человеком, судя по тому, что мы о нем знаем, он не был никогда.

Не видя смысла пересказывать здесь раннюю биографию Бориса Леонидовича, хочу лишь отметить, что Императорская Россия подарила этому потомку многострадального еврейского народа возможность беззаботного и сытого детства, вопреки всем россказням об антисемитизме, якобы царившем тогда в наших краях. Все то же самое можно сказать и об Осипе Мандельштаме – единоплеменнике, ровеснике и будущем коллеге Пастернака, о чем я уже имел случай не так давно сообщать (см тут). 

Флейта и барабан
У губ твоих, у рук твоих... У глаз,
В их погребах, в решетчатом их вырезе
Сияние, молчание и мгла,
И эту мглу – о, светочи! – не выразить.

У глаз твоих, у рук твоих... У губ,
Как императорское нетерпение,
На пурпуре, сияющем в снегу –
Закристаллизовавшееся пение!

У губ твоих, у глаз твоих... У рук –
Они не шевельнулись и осилили
И вылились в согласную игру:
О лебеди, о Лидии и лилии!

На лыжах звука, но без языка,
Но шепотом, горя, и в смертный час почти
Рыдает сумасшедший музыкант
О Лидии, о лилии и ласточке!

И только медно-красный барабан
В скольжении согласных не участвует,
И им аккомпанирует судьба:
– У рук твоих!
– У губ твоих!
– У глаз твоих!  

Вы думаете, что это малоизвестное стихотворение из раннего Пастернака? Я бы тоже так подумал, но на самом деле эти стихи принадлежат перу русского поэта, родившегося там же в Москве на восемь месяцев раньше Бориса Леонидовича и одаренного в поэтическом смысле ничуть не менее Пастернака, чье великолепное творчество украла у нас большевистская революция, а вернул 1991 год. Это поэт, прозаик и офицер-белогвардеец, а до этого – участник Первой мировой, Арсений Несмелов (настоящая фамилия – Митропольский, 1889–1945), творивший сначала на Родине, а после спасительного бегства из СССР в 1924 году – в харбинской эмиграции. Но все-таки арестованный и умерщвленный большевиками в тюрьме осенью 1945 года на советском Дальнем Востоке, где за семь лет до этого точно так же закончилась жизнь другого великого русского поэта ХХ столетия – Осипа Эмильевича Мандельштама.

Для палачей из НКВД не было разницы в том, что один из них был православным русским человеком и офицером-белогвардейцем, а другой – аполитичным евреем, за каким-то лешим не покинувшим СССР в те годы, когда это было еще возможно…

Пастернака счастливо минула эта судьба: его не арестовывали и не расстреливали, хотя, как и все в СССР, он десятилетиями ходил под этим дамокловым мечом. В конце жизни, после публикации в Италии «Доктора Живаго» и присуждения ему осенью 1958 года Нобелевской премии, Пастернака стали убивать морально, не арестовав, однако, его при этом и не расстреляв. Что ж, не мытьем так катаньем любой талантливый человек, не кланяющийся ей в землю и не валяющийся у нее в ногах, должен был быть советской властью уничтожен. Но согласитесь, что умереть от рака легких дома в своей постели в возрасте семидесяти лет все-таки комфортнее, чем от голода и холода на тюремном полу в пятьдесят шесть, как Несмелов, или в сорок семь, как Мандельштам.

Пастернак, будучи высокообразованным человеком, на что мы обращали внимание выше, конечно же, прекрасно знал историю человечества, но когда произошли все события 1917 года, он никаким видимым образом на них не отреагировал: его ранние стихи были произведениями эстета, эпикурействующего на вершине башни из слоновой кости. 

Первую оценку поэтом качества новой власти мы можем наблюдать в его великолепных стихах на юбилей его старшего товарища и учителя Валерия Брюсова, в декабре 1923 года отметившего свое пятидесятилетие:
Я поздравляю вас, как я отца
Поздравил бы при той же обстановке.
Жаль, что в Большом театре под сердца
Не станут стлать, как под ноги, циновки.

Жаль, что на свете принято скрести
У входа в жизнь одни подошвы: жалко,
Что прошлое смеется и грустит,
А злоба дня размахивает палкой.
…
Что мне сказать? Что Брюсова горька
Широко разбежавшаяся участь?
Что ум черствеет в царстве дурака?
Что не безделка – улыбаться, мучась?
…
Так запросто же!
Дни рожденья есть.
Скажи мне, тень, что ты к нему желала б?
Так легче жить. А то почти не снесть
Пережитого слышащихся жалоб.
1923 – Читать полностью

Впервые публично высказанное представление Бориса Пастернака о власти большевиков, которую к концу 1923 года можно было наблюдать, если тебя, конечно, не расстреляли, как Гумилёва иже с ним, уже на протяжении шести лет, вполне однозначно. В двух словах – «царство дурака», в котором: «черствеет ум», «прошлое смеется и грустит, а злоба дня размахивает палкой» и «почти не снесть пережитого слышащихся жалоб».

Яснее, по-моему, некуда. Да, Пастернак продолжал общаться с Маяковским, с другими адептами большевизма, но что сказал – то сказал. Накипело, не выдержал. Родители Пастернака и его сестры, к слову, в 1921 году уехали из СССР и больше никогда в него не возвращались – ну и прожили счастливо и умерли своей смертью, соответственно.

Борис Леонидович решил остаться, может быть, по причине того, что уже осознавал себя большим русским поэтом и в отрыве от России себя не мыслил. А в России, то бишь в СССР, возникшем на ее обломках, времена наступили лихие, и для того, чтобы в них как-то выживать, нужно было приспосабливаться. Пастернак начал с того, что, «наступив на горло собственной песне», написал в 1923–1924 и в 1926 годах три неудачные советские поэмы – «Высокая болезнь», «Девятьсот пятый год» и «Лейтенант Шмидт», – дочитать их до конца не так-то и просто даже для любителя и знатока поэзии. Следующая его поэма – роман в стихах «Спекторский» (1933) – из этой же серии. Эпическим даром великий лирик Борис Пастернак не обладал. Это, пусть и с некоторой долей горечи, но признать необходимо. Так же, как поэт совершенно не владел мастерством прозаика, хотя и очень стремился им стать, вероятно, ориентируясь на такие удачные примеры, как Гёте, Брюсов, Фёдор Сологуб и Андрей Белый, когда первоклассные поэты становились популярными, востребованными романистами.

Советские поэмы Пастернака, в отличие от «Хорошо» и «Владимира Ленина» Маяковского, на большевицких функционеров особого впечатления не произвели. И вполне понятно, почему: помимо того, что они вымучены, они еще и написаны сверхсложным языком с умопомрачительными метафорами, для разгадки коих требовалось немало времени, усилий и водки. Лирический дар Пастернака, так же, как и Мандельштама, был высоко оценен лишь большевиком-эстетом Николаем Бухариным, который на Первом съезде советских писателей в 1934 году предложил признать Бориса Пастернака лучшим поэтом Советского Союза. Но для успешной карьеры писателя в СССР признания Бухариным было недостаточно, тем более что раздавались оскорбительные и угрожающие окрики со стороны РАППовской критики.

И тут Пастернак взялся за политические манифесты в стихах, опираясь для надежности на пушкинский опыт. Тем более, что после самоликвидации Маяковского в апреле 1930-го расчистилось место для главного советского поэта – советского Пушкина, и велика вероятность того, что Пастернак вполне сознательно решил это место занять. Вот его стихи 1931 года, опубликованные в сборнике «Второе рождение», в которых есть прямая отсылка на «Стансы» Пушкина 1826 года («В надежде славы и добра / Гляжу вперед я без боязни»), адресованные Николаю Первому, только что повесившему его пятерых друзей-декабристов, остальных же отравившему в кандалах в Сибирь:

Столетье с лишним – не вчера,
А сила прежняя в соблазне
В надежде славы и добра
Глядеть на вещи без боязни.

Хотеть, в отличье от хлыща
В его существованьи кратком,
Труда со всеми сообща
И заодно с правопорядком.

И тот же тотчас же тупик
При встрече с умственною ленью,
И те же выписки из книг,
И тех же эр сопоставленье.

Но лишь сейчас сказать пора,
Величьем дня сравненья разня:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни.

Итак, вперед, не трепеща
И утешаясь параллелью,
Пока ты жив, и не моща,
И о тебе не пожалели.

Прекрасно написанные в новой для поэта барабанной стилистике стихи говорят о перековке лирика Пастернака в настоящего «совписа» – советского писателя. Но чтобы ни у кого не возникало сомнений, Пастернак в том же 1931-м пишет еще и такое стихотворение, адресуя его Борису Пильняку, который будет расстрелян на подмосковном полигоне «Коммунарка» 21 апреля 1938-го:

Иль я не знаю, что, в потемки тычась,
Вовек не вышла б к свету темнота,
И я – урод, и счастье сотен тысяч
Не ближе мне пустого счастья ста?

И разве я не мерюсь пятилеткой,
Не падаю, не подымаюсь с ней?
Но как мне быть с моей грудною клеткой
И с тем, что всякой косности косней?

Напрасно в дни великого совета,
Где высшей страсти отданы места,
Оставлена вакансия поэта:
Она опасна, если не пуста.

В последней строфе этого опуса Пастернак опять же опосредованно обращается к Пушкину, написавшему в 1828 году в стихотворении «Друзьям» на ту же тему нечто более вразумительное:

Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу,
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу.

Читать полностью

Используя исторические аналогии и сравнивая Сталина с Николаем Первым, а себя с Пушкиным, Пастернак намекал на то, что хотел бы повторить подобный относительно позитивный опыт отношений поэта и власти. Это получилось наполовину: с одной стороны, советская критика ругала поэта, требовала от него «перестроиться на социалистический лад», а оригинальные произведения Пастернака перестали издавать в СССР примерно с середины 1936 года, и поэт, поселившись окончательно в Переделкине, вынужден был заниматься по большей части переводами. 

С другой стороны, Сталин, по легенде, ответил Берии, увидев фамилию Пастернака в «расстрельных» списках, афористичной фразой: «не трогайте этого юродивого»! И с головы Бориса Леонидовича за всю его жизнь действительно не упал ни один волосок. Мало того, у него иногда даже возникала возможность помогать своим пострадавшим друзьям – в частности, Ахматовой и Цветаевой, за что ему, безусловно, многое простилось. Так что верующие – действительно блаженны.

Парадоксально, но Пастернаку сильно повредило то, что он не был ленивым: трудолюбие – старинная еврейская добродетель, однако для поэта излишнее трудолюбие бывает вредным. Так же, как поэту полезна известного рода «странность», точно так же вреден ему бывает здоровый образ жизни и избыточная работоспособность.
 
Пастернак начиная с 1920-х годов понаписал очень много лишнего, совершенно недостойного его таланта. За это не стоит его осуждать, однако необходимо это понимать, чтобы не удивляться тому, почему иногда такие вымученные и никчемные вирши вдруг подписаны именем самого Бориса Пастернака. Лишнего понаписали очень многие: среди самых ярких примеров крупнейших перворазрядных поэтов, не ленившихся графоманить, когда их покидало божественное вдохновение, – Константин Бальмонт и Валерий Брюсов. Есть и противоположные примеры больших поэтов, не сочинивших ни единой «лишней» строчки: Тютчев, Мандельштам, Ходасевич. 

Я уже упоминал о том, что у Пастернака было болезненное желание стать прозаиком, романистом. Это желание привело его к созданию нескольких вымученных трудно читаемых текстов, включая, знаменитого «Доктора Живаго», который никогда бы не стал всемирно популярным, если бы не дикий скандал, поднятый Хрущёвым и его подопечными из-за нелегальной публикации книжки в Италии и Нобелевской премии, последовавшей за этим.

Роман, как и вся остальная проза Пастернака, начиная с повести «Детство Люверс», написан противоестественным тарабарским языком, намеренно усложненным, драматический сюжет второсортен, и единственный бесценный бриллиант этого «талмуда» – 25 стихотворений Юрия Живаго, написанных поэтом с 1946-го по 1953 год, которыми роман заканчивается. 

Еще в 1931 году в очень длинном стихотворении «Волны» у Пастернака есть такие пророческие строки:
«Нельзя не впасть к концу, как в ересь, / В неслыханную простоту».

Написав цикл «Стихотворений Юрия Живаго», Пастернак сподобился впасть, приближаясь к собственному концу, в эту самую «ересь» – «неслыханную простоту», о которой так давно мечтал. Стихи Юрия Живаго и обращение самого Бориса Пастернака в христианство – вот подлинный венец жизни великого русского поэта. За которым последовало и увенчание его терновым – мученическим – венцом. Уже не такая зубастая, как в 1920-е, 30-е и 40-е советская власть, не решившись приговорить к заключению или расстрелу ставшего всемирно известным писателя, принялась уничтожать его морально. 

Впрочем, для христианина мученический венец – дар Божий. Я не знаю, нашел ли в себе силы Борис Пастернак принять эту травлю и хулу на себя именно так, но надеюсь на то, что такие мысли у него возникали. В любом случае, у гонителей Пастернака уничтожить труд всей его жизни не удалось: его поэзия жива и сегодня – миллионы людей перечитывают его строки и помнят многие стихи поэта наизусть.