Дэвид Хендерсон: «Мы вернули к часам уважение, сделав их предметом гордости»
Главный редактор журнала "ЭГОИСТ"
Член Союза журналистов России
Он вырос в Лондоне, учился в Оксфорде и Сорбонне и мог строить карьеру где угодно. Но судьба привела его в Петродворец на часовой завод, к станкам, которые работали еще в середине XX века. Это история не о бизнесе в привычном смысле, а о миссии. О том, как далёкий от часового дела британский юрист стал хранителем легендарной советской марки часов «Ракета», как смог не просто восстановить производство, а вдохнуть в бренд новую философию – соединив имперскую, советскую и современную Россию. Ответ – в разговоре о времени, ценности ручного труда и о том, что настоящая роскошь рождается там, где есть история. Главный редактор «ЭГОИСТА» в гостях у управляющего директора и совладельца часового завода «Ракета» Дэвида Хендерсона-Стюарта
Господин Хендерсон, вы гражданин Великобритании, возглавляете в России легендарный часовой завод «Ракета», в Санкт-Петербурге. Прежде, чем я спрошу вас, как это стало возможным, давайте поговорим о вас. Где вы родились, из какой вы семьи? Как и где прошло ваше детство? Чем вы увлекались в юности?
Дэвид Хендерсон-Стюарт. Я появился на свет в Новой Зеландии потому, что мои родители в тот момент работали там по контракту как экспаты. Но всё моё осознанное детство и отрочество прошли в Англии, в Лондоне, где я и вырос по-настоящему. Я вырос в большой и, что важнее, счастливой семье. У меня много братьев и сестёр, у нас замечательные родители, которые всегда были вместе и сохраняют прекрасные отношения до сих пор. Вся моя большая семья – родители, братья, сёстры, их дети – до сих пор живёт в Лондоне.
Моя мама удивительная женщина с яркой предпринимательской жилкой. Она не была довольна системой государственных школ, поэтому создала для нас частный детский сад, а затем, по мере нашего взросления, открывала следующие классы, фактически построив собственную школу. Даже когда мы её переросли, она сохранила это дело. До сих пор существуют её франко-английские билингвальные детские сады и школы для малышей: во Франции – La Petite École de Bilingue, а в Англии – Student International Preschool.
Профессия отца всегда оставалась для меня некоторой загадкой. Он работал в частной компании, которая выполняла аудиторские и консалтинговые заказы для британского государства. Если упростить, это была фирма, которая проверяла, насколько эффективно правительство тратит деньги налогоплательщиков. Мы жили в большом доме в Лондоне – для столицы Англии это более типично, чем жизнь в квартирах.
Детство моё было очень спокойным, стабильным и, в хорошем смысле, оседлым. Мы не были семьёй, которая много путешествует. Я до сих пор поражаюсь, что к своему возрасту не был во многих странах Европы, в отличие от моих русских друзей, которые, кажется, объездили всё. Помню, что даже поездка в Париж была целым путешествием: поезд до побережья, потом паром через Ла-Манш, затем снова поезд.
Главным увлечением, как и для большинства английских мальчишек, был спорт. Мы занимались футболом, регби, карате. В Англии культура спорта невероятно развита. Любопытно, что мои дети, когда жили в Москве и ходили в русскую школу, практически не занимались спортом в школьной программе. А в Англии спорт – предмет не менее важный, чем математика или английский язык. Если говорить о футболе, то вы удивитесь, но моя любимая команда – это не английский клуб, а бразильская национальная сборная. Мне нравится их красивая, атакующая игра. Я считаю, что бразильцы стали лучшими в мире футбола не случайно: в условиях тёплого климата и часто сложной экономической ситуации дети могут играть на улице круглый год. В Англии же погода плохая, дети загружены множеством дополнительных занятий, и у них просто нет такого количества часов ничем не регламентированной игры.
Насколько мне известно, вы учились в Оксфорде и Сорбонне. С каким чувством вы вспоминаете это время? И как так получилось, что вы учились в этих обоих известнейших на весь мир учебных заведениях?
Д.Х-С. После жизни в Лондоне, где я к тому моменты провел всю свою жизнь, мне захотелось перемен, нового опыта. И я решил уехать и поступил в Сорбонну в Париже, где познакомился с моей будущей женой, француженкой с русскими корнями. Проучился там три года. Но затем все же решил вернуться в Англию и завершить образование в Оксфорде. В британской системе это называется «first graduate» – можно закончить первый цикл в одном университете и продолжить в другом.
Воспоминания об этих университетах контрастны и очень ярки. Сорбонна – это атмосфера кипящей, очень интеллектуальной и свободолюбивой студенческой жизни с «левым» уклоном и уютом парижского кафе. Оксфорд – это совершенно иное: величественные средневековые здания, многовековые традиции, парадность и огромное, почти ритуальное внимание к спорту как к части воспитания характера.
В Оксфорде я серьёзно занимался греблей на байдарках. Это типичный, но очень тяжёлый английский вид спорта. Мы вставали в шесть утра независимо от погоды (а в Англии она редко бывает хорошей), шли на реку и занимались до начала лекций. Это был спорт, который учил дисциплине и выносливости: в узкой байдарке нельзя просто остановиться, если устал, потому что ты собьёшь весь ритм команды. Я занимался этим не только из любви к спорту, но и потому, что в моём колледже это была часть социального кода, ожидаемый вклад в жизнь сообщества. Учился я хорошо, выше среднего уровня, но отличником не был.
Почему ваш выбор пал на юриспруденцию? И как началась ваша карьера после получения столь престижного образования?
Д.Х-С. Мой выбор не был следствием какой-то детской мечты или семейной традиции. В моей семье не было юристов. Просто в тот момент, когда нужно было определяться с профессией, я честно не знал, чем хочу заниматься. В то время для таких неопределившихся выпускников были три стандартных пути: экономика, право или история. Мне сказали: «Раз не знаешь, иди на право». Я последовал этому совету и ни разу не пожалел. Как выяснилось, юридическое образование – это прекрасная школа мышления.
Учёба, особенно в Оксфорде, была очень интенсивной. Английская система основана на прецедентном праве (common law). Это означает, что закон пишется не только парламентом, но и судебными решениями. Тебе нужно знать не просто статьи, а сотни и тысячи конкретных судебных кейсов. У меня были целые стопки бумажек с выписанными фамилиями, датами и сутью решений по важным делам. Я выучил наизусть, наверное, более 500 таких кейсов. Это колоссальная тренировка памяти и аналитического ума.
После получения диплома я стал адвокатом в парижском офисе крупной американской юридической фирмы Jones Day. Мы с женой переехали во Францию, так как она там еще училась. Работа в такой фирме – это особая, очень требовательная культура, это мир, где ты приходишь утром и спрашиваешь коллег, во сколько они ушли вчера. Если ты ушёл до полуночи, было почти стыдно. Уик-энды и личная жизнь отходили на второй план. Я полностью погрузился в эту жизнь на четыре года, убедил себя и свою семью, что такой режим – норма. Хотя, конечно, это была ненормальная, выматывающая нагрузка. Но я благодарен этому опыту: он выработал во мне умение быстро анализировать огромные массивы информации, отделять главное от второстепенного и работать на пределе концентрации.
Ваше первое дело, как предпринимателя? Что это было?
Д.Х-С. Часовой завод «Ракета» – это моё первое и единственное собственное дело, где я выступил не как наёмный управленец или советник, а как владелец и предприниматель. Всё, что было до этого – успешная карьера адвоката в Париже и затем высокооплачиваемая позиция в российском банке – было лишь этапами подготовки, которые в итоге привели меня к этому решению.
Дэвид, как так получилось, что вы получили приглашение на работу в Россию, в Москву и даже согласились на такое предложение? Очень не многие выпускники Оксфорда мечтают приехать работать в Россию. Может быть, ваши русские корни, дедушка, граф Сергей фон дер Пален и бабушка Ольга Абаза, оказали влияние на принятие этого решения?
Д.Х-С. Вы ошибаетесь насчёт выпускников Оксфорда. Это был 2003 год, до 2014-го, когда отношения между Западом и Россией были совершенно иными. Для молодого человека, закончившего престижный университет, Россия казалась загадочной и очень перспективной страной. Это был вызов и приключение одновременно. Да, многие отговаривали, пугали стереотипами об опасности и «русской мафии», но меня это только подстёгивало.
Когда я работал в Jones Day, одним из наших клиентов был крупный русский предприниматель. Он и предложил мне перейти к нему в команду и переехать в Москву для работы в его структурах. Так что первоначальный переезд был сугубо рабочим, карьерным решением. Безусловно, интерес к России, подпитываемый и семейной историей, всегда присутствовал, но ключевую роль сыграло именно конкретное предложение.
Какое представление вы имели до приезда в Россию? Как проходило ваше знакомство с Россией? Какие были первые впечатления?
Д.Х-С. Первое впечатление было, мягко говоря, шоковым и крайне негативным. Меня задержали в аэропорту Шереметьево на полтора часа. Длинная очередь на паспортном контроле, усталые и неприветливые лица офицеров, серые, неуютные, нуждающиеся в ремонте помещения – всё это создало очень гнетущее ощущение. Первое впечатление, как известно, самое сильное. До приезда я, как и многие на Западе, представлял Россию начала 2000-х как страну, переживающую мучительную и хаотичную трансформацию после распада СССР и «шоковой терапии». Она казалась беднее, сложнее, менее предсказуемой, но оттого – безумно интересной и экзотичной для иностранца. Это был вызов.
При этом я отлично осознавал культурное и историческое величие России. Весь образованный мир знает русскую литературу, музыку, науку. Я много читал исторических книг и биографий, поэтому такие имена, как Достоевский, Толстой, Чайковский, Пётр I, Екатерина II, были для меня не пустым звуком, а частью общего культурного багажа.
Когда вы впервые задумались над тем, чтобы начать собственный бизнес в России? Что-то было триггером в принятии такого решения?
Д.Х-С. Мысль созрела не сразу и решение не было результатом холодного расчёта. Наверное, предпринимательский дух во мне уже был. Но главным триггером стал кризис 2008-2009 годов и последовавший за ним крах российской Объединённой промышленной корпорации (ОПК), в которой я тогда работал. Я оказался на распутье: возвращаться в Европу, чтобы снова встроиться в колею наёмного юриста с безумным графиком, или попробовать что-то своё.
К тому моменту я осознал горькую вещь: за четыре года жизни в России я так и не увидел страну. Я только работал. Я работал в режиме, сравнимом с парижской юридической фирмой: встречи в два часа ночи были нормой. Из-за одной такой встречи я пропустил звонок от жены и не смог присутствовать при рождении нашего ребёнка. Я не был ни на Урале, ни в Сибири, ни на Алтае. Я был «экспатом в пузыре». И когда компания обанкротилась, я решил остаться. Остаться для того, чтобы наконец узнать страну, в которой живу. И я твёрдо решил, что больше не хочу работать «на дядю». Я хотел создавать что-то своё. А ещё меня не отпускала мысль: почему страна с такой фантастической культурой, историей и амбициями не имеет собственных сильных потребительских брендов мирового уровня? Этот вопрос и стал отправной точкой.
Чем вас привлек вариант с часовым заводом «Ракета», который был скорее мертв, чем жив? Были еще какие-то реальные варианты? В то время, в России много что еще лежало почти в руинах.
Д.Х-С. Изначально у меня была простая идея: найти какой-нибудь забытый советский бренд и попытаться его возродить, перезапустить с новым позиционированием. Я не был фанатом часов и даже не носил их. Но когда я начал изучать вопрос и общаться с людьми, погружёнными в историю российской промышленности, все как один направляли меня в сторону часового дела. Оказалось, что и в Российской империи, и особенно в СССР была невероятно богатая и технологичная часовая школа. Это стало ключевым направлением поиска.
Были и другие варианты. Меня, например, завораживал футуристичный дизайн советских пылесосов 1960-х – «Ракета», «Сатурн», «Космос». Они были похожи на декорации из фильмов про космос, с обтекаемыми формами и смелыми линиями. Но, конечно, возрождать бренд пылесосов я не стал – не видел в этом такой же глубины и перспективы, как в часах. Так что в итоге, не будучи специалистом, я выбрал часы.
Вы решились на «Ракету». Какой это был год?
Д.Х-С. Это был 2010 год.
Если сегодня подвести промежуточный итог проделанной за это время работе и попробовать охарактеризовать этот период, свои ощущения от сделанного и от того, что ещё предстоит сделать, что вы можете сказать?
Д.Х-С. За 15 лет мы проделали путь, который по всем канонам бизнеса был почти невозможен. Можно выделить три фундаментальных достижения. Первое – физическое спасение и модернизация завода. Производство в Петродворце было в состоянии, близком к руинам. Мы приняли стратегическое решение сохранить 90% советского станкового парка. Эти машины, сконструированные в середине XX века, невероятно надёжны, точны и рассчитаны на долгий срок службы. В результате наше производство уникально: оно остаётся полуручным. У нас нет современных станков с ЧПУ (числовым программным управлением), где всё делает программа. Каждую машину нужно вручную настроить, каждую деталь – вручную установить. Этот «человеческий дух» в производстве, эта связь мастера и механизма – это и есть высший люкс. Иностранцы, особенно из Швейцарии, которые приезжали к нам до 2022 года, говорили: «Боже, вы работаете так, как мы работали 60 лет назад. Не меняйте это никогда! Ручная работа, ручная гравировка – это то, что мы почти утратили, а вы сохранили».
Второе – полная трансформация бренда. Когда я пришёл, «Ракета» была синонимом дешёвых сувенирных часов для иностранных туристов. Русские люди их не покупали, это был предмет почти стыдный. Мы проделали титаническую работу по перепозиционированию бренда в премиум-сегмент. Мы вернули к часам уважение, сделав их предметом гордости.
Третье – создание глобальной дистрибуции. Сегодня у нас есть собственные монобрендовые магазины в Париже, Швейцарии, Саудовской Аравии, Японии. А благодаря системе интернет-продаж и зарубежного логистического склада мы доставляем часы в любую точку мира за 2-3 дня. Американцу в Ванкувере или бразильцу в Сан-Паулу так же легко получить наши часы, как жителю Петербурга.
Что я чувствую? Прежде всего – огромную гордость за нашу команду. По чистой бизнес-логике этот завод должен был кануть в лету. Не было спроса, производство архаичное, конкуренция со швейцарцами жесточайшая. Каждый год находилась дюжина причин всё закрыть. Но мы выстояли и не просто выжили, а расцвели. Мы смогли объяснить сначала иностранцам, а потом и самим россиянам, что отечественный продукт может быть не просто хорошим, а исключительным, несущим в себе уникальную историю и душу.
Мы, как команда, подняли с пола настоящую жемчужину и все эти годы кропотливо её очищали. И мы гордимся тем, что через историю одного завода нам удалось соединить, казалось бы, разорванные эпохи российской истории – императорскую, советскую и современную – в одну непрерывную нить стремления к инженерному и эстетическому совершенству. Наш завод – живой пример этой связи. Когда мы праздновали его 300-летие (завод ведёт историю с петровских времён), стало ясно, что государство тоже видит в нас этот редкий символ непрерывности национальной промышленной традиции.
Дэвид, я надеюсь, что в следующем интервью, мы подробно поговорим с вами о заводе «Ракета», о бренде «Ракета», но сейчас, пользуясь случаем, я не могу вас не спросить – в модельном ряде «Ракеты» есть часы с обратным ходом, причем вы назвали их «Русский код». Вы считаете, что русские идут всегда назад? Какой смысл в таких часах? Зачем мне их покупать?
Д.Х-С. Нет, это не буквально про то, что русские идут назад. (Смеётся). Это метафора особого пути. Русские часто идут не по магистральной дороге, проложенной Западом, а своей, особенной тропой. Их логика, их решения могут казаться внешнему наблюдателю иррациональными или «обратными», но они глубоко укоренены в своей собственной системе координат. Это то, что и бесит, и восхищает иностранцев в России.
Но у этих часов есть и более глубокий, философский и даже астрономический смысл. Когда в Европе в XIII веке изобрели механические часы со стрелками, создателям нужно было решить, в какую сторону те будут двигаться. Они выбрали направление «по часовой стрелке», скопировав движение тени на солнечных часах в Северном полушарии. Но это оптическая иллюзия! На самом деле Солнце не «движется» с востока на запад. Это Земля вращается вокруг Солнца против часовой стрелки. Следовательно, с точки зрения устройства нашей солнечной системы, движение стрелок против привычного направления – более «правильное», гармонирующее с истинным ходом планет.
Таким образом, «Русский код» – это возвращение к космическим, астрономическим истокам измерения времени. Это часы, которые заставляют задуматься не о показаниях циферблата, а о самой природе времени, о том, как наши предки читали его по звёздам. Поэтому на циферблате этой модели изображено звёздное небо. Это не просто инструмент, это философский объект на запястье.
Как дипломированный юрист, имевший успешную практику в Европе и предприниматель, ведущий бизнес в России, на ваш взгляд, где комфортнее сейчас вести бизнес, здесь, в России или, к примеру, в Англии? Я имею ввиду, начиная с нуля и далее.
Д.Х-С. Без тени сомнения – в России. И я говорю это не из вежливости, а как человек, который знает обе системы изнутри. В Европе, и в Англии, в частности, невероятно высокие административные и регуляторные барьеры. Всё зарегламентировано, на каждое действие нужно разрешение, конкуренция в традиционных секторах не просто высокая, а дикая. Все ниши давно заняты, всё, что можно было купить, перепродать или оптимизировать, уже сделано поколениями предпринимателей до тебя. Это зрелый, насыщенный рынок.
В России же – колоссальный, не до конца реализованный потенциал. Здесь ещё можно найти настоящие «алмазы в пыли» – активы с великой историей, которые десятилетиями лежали забытыми, как лежала «Ракета». Здесь проще начать, меньше удушающей бюрократии на старте (хотя свои сложности, конечно, есть), и главное – здесь есть интеллектуальное и культурное пространство для создания совершенно новых смыслов и ценностей. Если бы у меня было время и ресурсы, у меня в голове есть ещё с десяток идей подобных проектов, которые можно было бы реализовать именно в России.
Есть такой замечательный, на мой взгляд, американский фильм 2011 года выпуска режиссёра Эндрю Никкола «Время» (In Time). По сюжету фильма, в недалёком будущем люди перестали стареть после 25 лет, а время стало единственной валютой. Богачи теперь могут жить вечно, в то время как простые люди каждый день вынуждены бороться за своё существование. Что лично для вас время? Какое ваше отношение к времени?
Д.Х-С. Этот фильм гениален в своей простоте, потому что он указывает на абсолютную истину. Время – это единственная по-настоящему невосполнимая и драгоценная валюта. За все деньги мира нельзя купить себе назад ни одной прожитой секунды. В этом мы все абсолютно равны – перед лицом времени нет ни бедных, ни богатых. Если углубиться в историю, то время всегда воспринималось как нечто сакральное, дарованное свыше. В древних цивилизациях – у египтян, греков – время «читали» и трактовали только жрецы и священники. Они контролировали календари, праздники, циклы. Время было синонимом божественной воли.
Часы в современном мире – это, пожалуй, последний предмет массового обихода, который сохранил эту сакральность. Вы поменяете десяток автомобилей, выбросите горы одежды, смените множество гаджетов. Но часы – это тот предмет, который вы, с большой вероятностью, сохраните и, возможно, передадите своим детям или внукам. Потому что часы – это не просто прибор. Это буквально сосуд, в котором заключено наше время, наша жизнь. Они тикают, напоминая нам о самом ценном, что у нас есть. Моя работа, в каком-то высшем смысле, напоминать людям об этой простой и великой истине. Мы не продаём механизмы, мы даём людям инструмент для осознания их самого главного актива – времени, отпущенного им для жизни.
