«Девушка из Нагасаки» и ее родственники

9 августа 1945 г., восемьдесят лет назад, американская авиация сбросила атомную бомбу на японский город Нагасаки. Это слово, как и слово «Хиросима», стало всемирным символом страшной трагедии, которая не должна повториться. Однако, если до того времени за пределами Японии про Хиросиму слышали немногие, то Нагасаки пользовался (нет, это название – не множественное число!) мировой известностью. Почему? Ответ – во многих произведениях, включая нестареющий хит русской эстрады «Девушка из Нагасаки».

Крупный порт Нагасаки в юго-западной части острова Кюсю на юге Японского архипелага с давних пор был морскими воротами страны. Со второй половины XVI в. именно через Нагасаки – ближайшего к материку японского порта – шло проникновение европейцев в закрытую до того «страну богов». И даже когда в начале XVII в. она снова наглухо закрылась для иностранцев, особенно для христиан, Нагасаки оставался для Японии если не окном, то форточкой в западный мир. На искусственном острове Дэдзима в заливе Нагасаки находилась фактория (торговое представительство) голландской Ост-Индской компании – единственной, кому разрешалось торговать с Японией. Почему именно ей? Потому что протестанты-голландцы – в отличие от испанских, португальских и французских католиков – не вели миссионерской деятельности, не обращали японцев в христианство, а только торговали. Именно через Нагасаки в Японию попадали европейские знания, которые здесь называли рангаку, или «голландская наука». Через Нагасаки в западный мир попадали и знания о закрывшейся от него Японии.

С новым открытием страны в конце 1850-х годов начался золотой век Нагасаки как международного порта и места встречи Японии и Запада. С начала 1870-х годов незамерзающий, в отличие от Владивостока, порт почти четверть века служил вспомогательной базой российского флота, где производились ремонт и докование (в собственном доке!) военных кораблей. В Нагасаки побывали многие знаменитые русские, включая «августейших моряков» – членов дома Романовых, служивших на флоте. В городе существует русское кладбище, которое посещали цесаревич Николай Александрович и Михаил Горбачёв.

Международный порт – центр не только сложных военных и торговых отношений, но не менее драматических любовных романов и порожденных ими трагедий. Самая известная история такого рода, связанная с Нагасаки, запечатлена в опере итальянского композитора Джакомо Пуччини «Мадам Баттерфляй», она же «Чио-Чио-сан», которая уже сто двадцать лет не сходит со сцен всего мира. Есть даже отечественный музыкальный фильм 1980 г., в котором главную партию исполняла Мария Биешу. Печальная история любви гейши по имени Бабочка (так переводится «Чио-Чио», точнее «Тё-Тё») к американскому морскому офицеру, который вместо настоящего брака «пока смерть не разлучит нас» решил ограничиться временным, что дозволялось тогдашними законами и было распространено, стала архетипом, а затем и шаблоном романтических историй на тему «Запад есть Запад, Восток есть Восток», которые разворачивались в этом городе.

До атомной бомбардировки 1945 г. в России слово Нагасаки ассоциировалось прежде всего с песней «Девушка из Нагасаки», которая уже почти сто лет исполняется профессионалами на эстраде и любителями под гитару (автор статьи предпочитает исполнение Джеммы Халид)

В 1922 г. в Одессе вышла книга стихов «Бренные слова» (1922) Веры Михайловны Инбер (урожд. Вера Моисеевна Шпенцер; 1890–1972), «бывшей жеманно салонной поэтессы, старательно изображавшей из себя литературную комиссаршу», как метко назвал ее Евгений Евтушенко. «Бренные слова» – третий и последний сборник «жеманно салонной поэтессы», которой всего через несколько лет предстояло превращение в «литературную комиссаршу», затем лауреата Сталинской премии и советского классика, чередовавшего лирические стихи с погромными статьями о собратьях по перу. Читаем следующий текст без заглавия – и отмечаем разницу с тем, что поют с эстрады.

Он юнга. Родина его Марсель.
Он обожает ссоры, брань и драки.
Он курит трубку, пьет крепчайший эль
И любит девушку из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь,
На ней татуированные знаки...
Но вот уходит юнга в дальний путь,
Расставшись с девушкой из Нагасаки.

Но и в ночи, когда ревет гроза,
И лежа в жаркие часы на баке,
Он вспоминает узкие глаза
И бредит девушкой из Нагасаки.

Янтарь, кораллы красные, как кровь,
И шелковую кофту цвета хаки,
И дикую, и нежную любовь
Везет он девушке из Нагасаки.

Приехал он. Спешит, едва дыша,
И узнает, что господин во фраке
Однажды вечером, наевшись гашиша,
Зарезал девушку из Нагасаки.

На мой вкус, песенный вариант намного лучше.

Мало кому известно, что у «девушки из Нагасаки» в те же годы появилась… сестра! Через год после одесской книги Инбер в Саратове вышел сборник стихов Cartes postales поэтессы Антонины Николаевны Мухаревой (1891–1962), позднее третьеразрядной советской писательницы. На страницах 70 и 71 находим такую «Японскую акварель»:

В японском городе Киото
Живет малютка гейша Дотто.
Она рисует по фарфору
Вишневый садик, птичек, горы.

В японском городе Киото,
В шелках, расшитых позолотой,
Потомок древних самураев
От страсти к Дотто умирает.

В японском городе Киото
Стоянка английского флота,
И привлекает капитана
Весь облик Дотто иностранный.

В японском городе Киото 
Зимует русская пехота,
И русский офицер, конечно,
Малютку Дотто любит вечно.

Так предначертано судьбою – 
Они встречаются все трое.
Не избежать теперь расчета,
И офицер стреляет в Дотто.

Но сам он падает от раны
Под острой шпагой капитана.
«Британцы все – на первом месте!
Никто не скроется от мести».

Но вызов тот не принимает
Потомок древних самураев.
«Я должен быть единым в мире».
Сказал и сделал харакири.

Так умерла малютка Дотто
В японском городе Киото.

Когда происходили описываемые события – если они вообще происходили? В отличие от истории, описанной Инбер, никогда – потому что они просто не могли происходить! Начнем с того, что «японский город Киото» не стоит на море, поэтому «стоянка английского флота» могла быть в Кобэ или… правильно: в Нагасаки! «Русская пехота» могла «зимовать» там только в качестве пленных в русско-японскую войну. Да и то не в Киото, а в городе Идзумиодзу, в относительной близости от него. Даже если русский офицер получил увольнительную из лагеря для военнопленных с правом посетить Киото, он не мог иметь при себе огнестрельное оружие – только холодное. В остальном же история стара как мир – ищите женщину! И литературные источники.

Нагасаки – и Киото. Это не просто морские ворота и старая столица Японии. В русской поэзии Серебряного века у такой географической пары есть аналог, который мог быть известен Инбер и Мухаревой. Это стихотворения Николая Яковлевича Агнивцева (1888–1932) «Очень просто» и «Госпожа Чио-Сан из Киото» (канонично эта госпожа должна быть из Нагасаки!), популярные на эстраде конца 1910-х и начала 1920-х годов. Автор включил их в поэтическую книгу «Мои песенки», изданную в 1921 г. в Берлине (полная цифровая копия – кому интересно – здесь )

Мог ли берлинский сборник оперативно добраться до Одессы и Саратова? Не знаю – впрочем, текст Инбер, возможно, написан раньше. Ответ можно найти в красноречивом посвящении Агнивцева к «Моим песенкам»: «Всем, сценически обокравшим меня, стоически посвящаю». Его песенки с середины 1910-х годов пользовались большой популярностью на эстраде едва ли не всей европейской России, начиная с обеих столиц… но исполнители не всегда утруждали себя ссылкой на автора текста. Ноты многих песен на его слова выходили отдельными изданиями, однако музыкальных версий указанных стихотворений найти не удалось.

Не фантазирую ли я относительно связи текстов? Судите сами. Это «Очень просто».

Солнце вдруг покрылось флером…
Как-то грустно… Как-то странно…
«Джим, пошлите за мотором
И сложите чемоданы…»
Положите сверху фраки,
Не забудьте также пледы:
Я поеду в Нагасаки,
В Нагасаки я поеду…
Там воспрянет дух поникший
И, дивя японок фраком,
Я помчусь на дженерикше
По веселым Нагасакам…
Ах, как звонок смех японок
Для родившихся во фраках!
Ах, как звонок, ах, как звонок
Смех японок в Нагасаках!..
Экскортируемый гидом,
Я вручаю сердце Браме
И лечу с беспечным видом
В некий домик к некой даме. 
Имя дамы: «Цвет жасмина»,
Как сказал мне гид милейший...
Ну а более рутинно: 
«Гейша – Молли, Молли – гейша!» 
К ней войду с поклоном низким,
Поднесу цветы и ленты
И скажу ей по-английски
Пару нежных комплиментов...
Запишу на память тему,
Повздыхаю деликатно,
Вдену в лацкан хризантему
И вернусь в Нью-Йорк обратно!

Замечательное стихотворение! Полное собрание штампов о «стране гейш», увиденной глазами бака гайдзин, «дурака-иностранца» (это вечный тип!). Ирония – фирменная черта Агнивцева и один из секретов популярности его «песенок» тогда и сейчас. Да, их и сейчас исполняют!
А вот история «госпожи Чио-Сан». Город другой… но история всё та же. Старая, «как открытие Японии».

О, Ниппон, о, Ниппон,
О, фарфоровый звон
Из-за дымки морского тумана.
О, Ниппон, о, Ниппон,
Шелком тканый Ниппон,
Золотистый цветок океана.
Ах, весной весь Ниппон
Поголовно влюблен,
И весной, сердцем к сердцу приникши,
Разбредясь по углам,
Все целуются там,
От Микадо – до голого рикши.
Даже бонза седой
За молитвой святой
Всем богам улыбается что-то…
Лишь одна, лишь одна,
Как фонтан холодна,
Госпожа Чио-Сан из Киото.
И шептали, лукаво смеясь, облака:
– Чио-Сан! Чио-Сан! Полюби хоть слегка!
И шептали, качаясь на стеблях цветы:
– Чио-Сан! Чио-Сан! С кем целуешься ты?
И шептал ей смеющийся ветер морской:
– Чио-Сан! Чио-Сан! Где возлюбленный твой?
И шептало ей юное сердце:
– Ах, как хочется мне завертеться! 
И откликнулась Чио на зов майских дней.
И однажды на пристани вдруг перед ней –
Облака, и цветы, и дома, и луна
Закружились в безудержном танце!..
Полюбила она, полюбила она
Одного моряка, иностранца.
Он рассеянным взором по Чио скользнул,
Подошел, наклонился к ней низко,
Мимоходом обнял, улыбнулся, кивнул
И уехал домой в Сан-Франциско.
И осталась одна Чио-Сан у окна!
А моряк где-то рыщет по свету!..
И весна за весной
Проходили чредой,
А любимого нету и нету!
И шептались, лукаво смеясь облака:
– Чио-Сан! Чио-Сан! Не вернешь моряка!
И шептали, качаясь на стеблях цветы:
– Чио-Сан! Чио-Сан, с кем целуешься ты?
И шептал ей смеющийся ветер морской:
– Чио-Сан! Чио-Сан! Обманул милый твой?
И шептало ей юное сердце:
– Ах, как хочется мне завертеться!
Но сказала, в ответ, Чио-Сан: «Нет! Нет! Нет!
Не нарушу я данного слова!»
И ночною порой
С неотертой слезой 
Чио-Сан... полюбила другого!

А теперь вдумаемся, чтó это за годы! В 1911 г. Николай Гумилёв пророчески писал:

Чума, война иль революция,
В пожарах села, луг в крови!
Но только б спела скрипка Муция
Песнь Торжествующей Любви.

В том, как рассказана русскими поэтами история «девушки из Нагасаки» и ее сестер из Киото, намного больше экзотических штампов, чем подлинного драматизма. Но сама-то история трагична! И негоже над ней смеяться.

Еще одна сестра у «девушки из Нагасаки» появилась после Второй мировой войны. В 1954 г. советский писатель и бывший разведчик («бывших разведчиков не бывает»?) Роман Николаевич Ким (1898 или 1899 – 1967) (об этом загадочном человеке мы рассказали вам, уважаемый читатель в статье «В августе сорок пятого: крутой маршрут Романа Кима» опубликовал повесть «Девушка из Хиросимы». По сюжету она никак не связана с печальными историями красоток-гейш и их иностранных ухажеров, но в то время для советского читателя Хиросима и Нагасаки уже слились в единый трагический символ. А не знать довоенный хит про «девушку из Нагасаки» Ким просто не мог.