Дмитрий Дюжев: «Наш кинематограф мне ближе: он всегда про процесс переживания»

28 августа 2026-го в Санкт-Петербурге в Доме кино состоялась закрытая премьера для прессы, а 24 сентября во всероссийский прокат вышел полный метр одного из ведущих российских режиссеров наших дней Василия Чигинского «Романовы. Преданность и предательство». Картина повествует о жизни последнего российского императора, его семьи и окружения с предвоенного июня 1914 года и вплоть до трагической гибели в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге. Роль Григория Распутина в фильме сыграл давно уже не нуждающийся в отдельном представлении Дмитрий Дюжев, который любезно согласился поговорить об этом и не только с «ЭГОИСТОМ».

Дмитрий, прежде всего, я хотел бы выразить вам огромную благодарность лично от себя как от зрителя и как от многолетнего поклонника Григория Ефимовича Распутина за создание образа великого русского подвижника, впервые в истории кинематографа очищенного от клеветы и всяческой нелепой накипи. От клеветы, которой Григорий Ефимович как русский патриот и глубоко верующий православный человек подвергался при жизни, подвергается и после смерти. Как вы попали на проект «Романовы. Преданность и предательство»?

Дмитрий Дюжев. Я благодарю Василия Чигинского за то, что он пригласил меня на пробы и первым делом спросил, знаю ли я что-нибудь о Григории Ефимовиче Распутине, помимо школьной программы. Я признался, что такого периода изучения у меня не было, а вот какие-то кинематографические работы я смотрел. На что Василий сказал, что тогда давайте попробуем – я вас приглашаю в путешествие к открытию подлинных исторических данных, которые в свое время были умышленно очернены английской разведкой SIS, домом Юсуповых и революционерами. И если вам не страшно, то давайте не будем искать в Распутине никакого экстрасенса, колдуна, не будем даже допускать вообще никаких неприличных мыслей в отношении этого человека. В итоге у меня на столе лежат книжки Распутина «Вериги любви. Статьи, письма, размышления, изречения» и «Житие опытного странника». Мне невероятно посчастливилось, потому что мы практически сразу поехали на Гороховую улицу, на второй этаж, в его квартиру, и там я встретил одну из авторов книги «Григорий Распутин. Реквием: русская трагедия сквозь ложь и мифы», созданной Ниной Васильевной Кукурузовой и Ольгой Валентиновной Уточкиной – двумя научными сотрудницами, проработавшими основную часть своей жизни во дворце Юсуповых. Это очень смелые ученые, принявшие в своей жизни очень серьезное решение. 

Их смелость я могу оценить, потому что, когда я сам был в Юсуповском дворце и попросил показать мне подвал – место убийства Распутина, – действующие сотрудницы музея почему-то всячески начали меня от этого отговаривать. И я почувствовал в этот момент в этих женщинах – сотрудницах музея – присутствие какой-то невероятной силы убеждения в том, что не нужно туда идти, что там нечего искать, что там ничего такого не происходило, что это всё сказки, байки, что эта фигура – Григорий Распутин – не имеет вообще никакого исторического значения. И зачем вообще тратить время на изучение жизни этого необразованного деревенского мужика-сибиряка, который когда-то наделал каких-то там дел…

Вероятно, они отражают позицию семьи Юсуповых, будучи сотрудниками этого музея…

Д. Д. Абсолютно верно, все музейные сотрудники Юсуповского дворца служат семье Юсуповых и, работая во дворце, чувствуют свою что ли принадлежность к этой семье, ощущают себя не только исследователями биографии этой семьи, но и верными их последователями. Это было сильно: я почувствовал явное противостояние открытию правды. А в той истории, которую мы изучаем, обелить семью Юсуповых никак нельзя и скрывать выявленные факты тоже нельзя. Наверное, действительно пришло время рассказать всю правду, которую мы об этом знаем, – и благодаря режиссеру Василию Чигинскому и продюсеру Олегу Урушеву, которые сегодня добиваются исторической справедливости, мы имеем такую счастливую возможность. И я невероятно за это им благодарен. 

После долгих разговоров мне все-таки открыли подвал, и в глаза мне бросилась восковая фигура Григория Ефимовича, которая напоминает отрицательного персонажа из какой-то сказки: ощущение, что перед тобой сидит гипнотизер. Я стал спрашивать: а кто автор этой восковой фигуры? Кто именно придал ему такое выражение лица? Им этот вопрос явно не понравился, и они начали резко сокращать мое пребывание там. А я интуитивно увидел, как он вставал, куда он полз, где были двери, где были лестницы, куда он рвался, куда выходил. Вот эта энергия вынести отсюда ноги подхватила меня, и я угадал его движение – почувствовал, услышал какой-то актерской интуицией, сопереживанием моему герою. Я за ним проследовал, и это оказалось верно. Я очень рад и счастлив, что жизнь дарит мне такие экзамены, когда подобные ответственные уроки истории я при помощи своей актерской профессии могу донести до современного зрителя.

Ваш фильм включили в федеральную акцию «В кино всем классом», а Министерство просвещения РФ поддержало идею его показа для школьников, в том числе на него можно сходить по Пушкинской карте. Таким образом, современные молодые люди познакомятся с этой историей в изначально правильной с научной точки зрения трактовке, а не так, как довелось в свое время нам… Я в детстве, как и многие, познакомился с ней в картине «Агония» Элема Климова. Это, конечно же, мастерски сделанный фильм, но фактура там, к сожалению, исторически недостоверная…

Д. Д. Да, к сожалению. Я тоже вспоминал эту картину с Алексеем Петренко в роли Распутина, который сыграл его согласно революционным временам и учениям. Собственно, на деле получилось, что он сыграл одного из двойников Распутина, оплаченного врагами России, которого люди действительно видели – в трактире, на площадях и на улицах Санкт-Петербурга, – такого вот человечка, который плясал под дудку английской разведки за ее деньги. Все ведь начиналось с того, что Феликс Юсупов был отправлен на учебу в Оксфорд и оттуда писал маме, что, мол, встретил здесь такого замечательного друга, которого никогда в жизни не встречал, – того самого Освальда Райнера. «Мама, это лучший человек в мире, – сообщал Юсупов родительнице. – Мы приедем с ним в Петербург». И они действительно приехали – вместе с Сэмюэлем Хором, главой петербургского отделения британской разведки. Приехали и организовали травлю, а затем и убийство Распутина: у них был план и хорошо разработанная стратегия, как правильно устроить в России революцию и смену власти.

Все, о чем вы говорите, очень хорошо читается в вашем фильме. Вам приходилось работать с огромным количеством режиссеров, а как сложилось ваше сотрудничество с Василием Чигинским?

Д. Д. Василий Чигинский – человек, который привлекает интересующихся людей, актеров своим жизненным опытом, талантом проникновения в исторический материал, чувством языка драматургии. Во всем этом он абсолютно самодостаточный человек. Он очень интеллигентный, очень осторожный, очень аккуратный в режиссуре – это человек, который вместе с тобой, с твоей ролью начинает размышлять, воображать действия, поступки твоего героя. В первые дни нашей работы Василий очень крепко контролировал мою работу, мое воплощение роли. Но в какой-то момент он «отпустил», а я продолжал ждать от него поправок каких-то возможных неточностей в моей игре. И в какой-то момент я понял, что он просто воспринимает все, что мне дарит мой подготовленный актерский организм. 

Я в какой-то момент говорю: «Василий, вы после дубля мне ничего не говорите, я жду ваших поправок». А он отвечает: «Дима, я смотрю на экран, уже вижу Григория и верю ему». Возникло его отношение ко мне как к двум личностям: актер Дмитрий – это один человек, с которым я разговариваю и договариваюсь о нашем общем замысле, а на экране уже другой – Григорий. И как бы ни я не имею к нему отношения, ни Василий уже не хочет контролировать, потому что у нас сложилось что-то такое обоюдное актерско-режиссерское, и наше детище – воплощение образа Распутина – стало интуитивно подсказывать, как дышать, как чувствовать, какое сердцебиение, какой пульс в этот момент у Григория Ефимовича. Какие мысли, какая сила веры на данный момент, насколько высокая внутренняя духовная жизнь. Это было, конечно, такое маленькое чудо, когда мы иногда смотрели в мониторе отснятый дубль. Я спрашиваю: «Василий, что изменить?» А он говорит: «А я вообще не понимаю, как ты это сыграл». Это огромное удовольствие, когда актерско-режиссерская этика совпадает настолько, что наша цель – кинематографический кадр в том виде, в котором задумал режиссер, – стал сам естественно органически воплощаться.

Я, честно говоря, молился Григорию Ефимовичу, я просил его благословения на каждый дубль – я хотел, чтобы он присутствовал со мной, чтобы он меня благословлял. Я просил, чтобы он помог мне открыть себя, чтобы я мог рассказывать о нем миру. Я стал его поклонником – его силы веры, его святости, силы его молитвы – того, о чем говорили духовные люди, которые, даже не находясь рядом с человеком, о ком они молятся, достигают того, что сила этой молитвы доходит до человека. Таким было воздействие Григория Ефимовича на царевича Алексея: он в буквальном смысле не трогал его, не тряс, не содрогал. Он просто стоял у кровати, или где-то в стороне, или в ногах. 

Я смотрел как-то интервью советского времени: там пожилой человек рассказывал о своем дедушке, односельчанине Григория Распутина. И вот он говорит: «Деревня Покровское, где жили Григорий Ефимович и мой дед, стояла на распутье двух дорог. Туда приехали государевы люди и всем дали одну фамилию – Распутин. На что Григорий Ефимович потом сетовал Николаю Второму, что вся деревня под одной фамилией, а они не являются друг другу родственниками. Николай Второй лично разрешил ему поменять фамилию, и на сегодняшний день единственная верная фамилия Григория Ефимовича – Распутин-Новый».

Еще этот человек со слов своего деда рассказывал, что в селе Покровском многие о своем целительском даре узнали, только когда железная дорога стала строиться и там появился поток людей. Этот мужчина рассказывал о том, что они лечили руками. 

Существует много воспоминаний о том, что Распутин ходил «медвежьей» походкой. И вот я начинаю делиться этим с целительницей, которая в клинической больнице занимается нетрадиционной медициной.
Она говорит: «Дайте мне некоторое время, я посмотрю на его фотографии». Я отвечаю: «Вы будьте, пожалуйста, осторожны, чтобы не ошибиться, потому что по интернету кроме подлинных ходят пять или семь фотографий двойников Распутина». Она мне перезвонила и говорит: «Вы говорите, он руками лечил? В современной медицине это направление называется «теплотерапия». У людей могли быть мышечные боли, которые начинали беспокоить, а у Григория Ефимовича были очень жаркие ладони, от которых шло невероятной силы тепло. Мы и сегодня знаем таких людей вокруг нас, у кого идет жар от ладоней рук, – это не такая уж редкость. И кто-то научается этим пользоваться».

Григорий Ефимович этим жаром проводил в месте, где болело. Целительским эффектом было расслабление мышц, и боль уходила.
Дочь Григория Ефимовича Матрёна рассказывала о его предвидениях и предсказаниях: он очень многим в глаза говорил, что ждет человека завтра-послезавтра. Мол, ждет тебя то-то и то-то, будь осторожен, готовься к этому. 

И вот моя знакомая целительница сказала: ни в коем случае не играйте эту «медвежью» развалистую походку. Обратите внимание, говорит, у него одно плечо чуть ниже другого, а значит, он чуть сутулился, у него крестец позвоночника не совсем на месте. Одна нога его кажется чуть короче другой, и он ходит так, как будто бы немножко оступается. Это, конечно, уникально, и я был невероятно счастлив, что спустя столько лет мы смогли восстановить его, так сказать, как живого.

Я как зритель со своей стороны могу сказать, что у меня возникало ощущение полного присутствия самого Григория Ефимовича, каким я его себе представляю…

Д. Д. Но при всей правде, которую мы узнали, вдруг возникали люди, которые пытались опираться на прежние «знания»: мол, кого вы обманываете, зачем вы из этого человека делаете святого и так далее… Нам все время приходилось оправдываться, отвечать на вопросы – вся эта история людей до сих пор беспокоит.

Как человек, занимающийся данной исторической проблемой много лет, могу вам сказать, что сейчас волна реабилитации Григория Ефимовича Распутина и возвращения к его подлинному историческому образу приобретает характер цунами. Возьмите тот же музей-квартиру на Гороховой, 64, где вы побывали, – он был создан на частные средства православным меценатом Дмитрием Филатовым, выкупившим комнаты коммуналки в квартире № 20, и открыт для посетителей в 2019 году… 

Д. Д. Часто еще можно услышать про конокрадство, и говорят: зачем оправдывать такого человека? А я прямо наткнулся совсем недавно на эту газету – «Торговые ведомости», кажется, называется, – которая написала, что якобы Григорий в молодые годы был уличен в конокрадстве. Так Григорий Ефимович пришел к редактору этой газеты, и тот был вынужден опубликовать опровержение, которого, правда, никто видеть уже не пожелал.

Это, к сожалению, обычная практика. Те же самые агенты английской разведки, заинтересованные во втягивании России в мировую войну на своей стороне – против Германии и Австро-Венгрии, чему Григорий Ефимович отчаянно сопротивлялся, приносили в редакции газет псевдокомпроматы и деньги, ну и далее по тексту… 

Д. Д. Я сам с этим живу. И поэтому мне Григорий Ефимович стал очень родным. Потому что очень много чего я читаю про себя как артиста. И для меня это всегда был какой-то тяжкий груз, что я кем-то оклеветан, осужден. Хотя это все неправда и ничего подобного не было. Но когда я познакомился с судьбой Распутина, это было мне как предназначение свыше – чтобы я смог понять, какой вообще может быть у человека груз клеветы. Григорий Ефимович, конечно же, преподал мне в этом смысле пример христианского терпения. 

Вспоминаю еще такой случай: когда один из двойников Распутина был привезен в Госдуму, где была организована специальная пресс-конференция, он вместо настоящего Распутина давал ответы на вопросы журналистов. Дочка Григория Ефимовича Матрёна вспоминает, что папа, получив с утра газету, в которой было опубликовано это фальшивое интервью, выбежал на улицу и у каждого попадавшегося ему с этой газетой в руках вырывал ее и говорил: «Не читайте, это не я говорил! Не читайте, это не мои слова! Это обман!»

У меня было такое же чувство, когда я впервые получил подобного рода статью, в которой было много неправды относительно меня. Мне тоже хотелось выбежать на улицу и каждому рассказать мою настоящую правду, что все это не так, хотелось каждому доказывать обратное.

Вы родились и выросли в Астрахани – это культурнейший, красивейший город, где есть древний кремль, много исторической архитектуры. Там жил великий русский художник Борис Кустодиев, там прошли детство и юность Велимира Хлебникова. А ваше астраханское детство на вас как-то повлияло?

Д. Д. Конечно. Астрахань – это, прежде всего, многонациональность: в Астрахани живут представители 150 народов. Причем это всё буквально в твоем дворе. Мы с этим родились, и мы с этим росли. Хотя русских в проценте меньше, но есть чувство единения, чувство братства. Я помню, что мы с детства что-то друг у друга подмечали интересное – в кухне, в традициях, в костюме, в общении. Было интересно, как у твоего соседа дома они говорят на своем языке, какая у него традиционная кухня: ты мог зайти в гости к какому-то соседу и не понять, что это за блюдо на столе. В конце советского периода, когда я родился и рос, у нас была очень дружественная атмосфера, очень дополняющая друг друга. 

Астрахань – это, конечно, мореходство, Каспий. В Астрахани поступить в мореходное училище было мечтой многих мальчишек. Мы себя представляли в черной морской шинели с блестящими пуговицами, с ремнями, строевой шаг, кают-компания. Всё это очень привлекало, и, в общем-то, у меня была мечта поступить в Астрахани в мореходку.
В начале девяностых в Астрахани, как и везде, стали развиваться криминальные структуры, но моряков это не касалось. Моряки у нас всегда были отдельной кастой сильных, уверенных в себе, мужественных людей. А родился я в День рыбака – это было в 1978 году, второе воскресенье июля, девятое число. Вечером в День рыбака вся набережная Волги заполняется астраханцами, дают салют. Там же на набережной временно находилось отделение городского роддома. Мама мне рассказывала: народ ликовал, гремели пушки, и ты появился, наш рыбак! В итоге я рыбаком не стал, но делать что-то доброе, полезное и хорошее я научился.

Мне в связи с этой вашей историей вспоминается, как Христос говорил рыбакам: «Бросайте сети, идите за Мной, и Я вас сделаю ловцами душ человеческих». Вы, став артистом, в какой-то мере, наверное, и стали вот этим ловцом душ человеческих, проповедником.

Д. Д. Спасибо вам большое за такое сравнение. Я сам не ярый рыбак, чтобы каждый день сидеть с удочкой на речке. Хотя, конечно же, два раза в год – весной и осенью – пока что со старшим сыном, впоследствии, надеюсь, и с младшим это будет, мы начинаем осваивать рыболовное дело. Старший сын каждый раз ждет, когда мы снова поедем вниз по Волге порыбачить.

Когда вы впервые увидели Санкт-Петербург, какое впечатление он на вас произвел? 

Д. Д. Это было примерно в 1993 году, когда мы с папой всей семьей приехали туда из Астрахани. Папа двадцать с лишним лет прослужил в драматическом театре – в разных театрах, потому что он все время искал своего режиссера, свою роль, свое воплощение, свою труппу. И мы ездили в разные города, в разные театры. Потом, так и не найдя своего пристанища, он переключился на коммерцию.

Когда мы оказались в Ленинграде, мы всей семьей были в гостинице, и папа сказал, что он видел на улице лоток с мороженым и что, мол, сыночек, сходи и принеси всем нам мороженого. И я вышел с деньгами, иду к этому лотку и вижу компанию здоровых старших ребят. Я понимаю, что, если я не выкручусь, меня сейчас изобьют. Я уже стал искать какие-то выходы, как бы опережая этот возможный конфликт и понимая, что у меня могут отобрать деньги, одежду, снять куртку, ботинки и так далее. Вдруг я пошел вперед и сам спросил их про мороженое. И они интеллигентно красивым русским языком поприветствовали меня: привет, парень, ты откуда? Я даже дар речи потерял и рассказывал потом родителям, что это другой мир – другие люди, другие ценности! Они мне сказали: «Парень, да вот же мороженое! Да ты чё, не видишь? Живо подходи, бери! Ну, ты нормальный, из Астрахани приехал, красавчик!» Я же привык, что старшие никогда не помогают, что они только отбирают, в подвалах запирают и избивают ногами.

А тут, в Ленинграде, все совершенно другое. Я купил мороженое, пришел домой в номер гостиницы и говорю папе с мамой: «Вы не представляете, какие тут люди. Они культурно разговаривают, они меня уважают, они мне подсказали, помогли». Вот это было мое первое впечатление от Ленинграда. И вокруг что-то невероятное, что ты видел только где-то на картинках в альбомах или в учебнике, а здесь все это наяву – архитектура, замершая красота, и она для всех. Ты можешь мимо пройти, а люди в этой красоте живут: внизу ротонды, наверху бельведеры. В Астрахани я учился в школе для одаренных детей на художественно-эстетическом направлении, и мы проходили там архитектуру и мировое искусство. Папа с детства хотел меня готовить к театральному делу и отдал на гуманитарное направление. Но мы в школе проходили все эти ротонды и бельведеры на уроках по учебнику, по каким-то плакатам, альбомам, а здесь я увидел все это вживую. Санкт-Петербург открылся мне как живые страницы из учебника по архитектуре.

У меня вот похожие чувства возникали в Париже и Венеции: проплывая по венецианским каналам в гондоле, я смотрел по сторонам и думал: «Неужели здесь живут простые люди, которые пьют и едят так же, как я, на работу ходят?»

Д. Д. Да, что можно в таком музее жить своей простой жизнью, не будучи при этом ни королем, ни князем, ни даже дворянином…

В Петербурге вы снимались у Балабанова в картине «Мне не больно», а в Нижнем Новгороде, насколько я помню, в «Жмурках». Скажите, пожалуйста, какая у вас осталась память об Алексее Балабанове?

Д. Д. Для меня это, конечно, гений. Таких людей я больше не знал и понимаю, что будет исключением, если я в своей жизни встречу еще одного такого человека. Этот человек жил вместе со своим городом. Когда я к нему приехал, он пригласил меня в гости. Когда я пришел к нему домой, он говорит мне с порога: «Пойдем на работу». Я не сразу понял, о чем это. Мы вышли на улицу, постояли на остановке, подъехал автобус. Он в этот момент дергает меня за рукав: «Слышишь? Слышишь, как они говорят?» Не понимаю… Зашли в автобус, едем. Он говорит: «А ты можешь себе представить, откуда они такие?» Кто они? Кого надо было слышать? По большому счету, я не мог поверить, что человек из учебников, каким должен быть сценарист и художник в большом смысле как творец, Балабанов живет такой жизнью. 

Он показал мне несколько точек в Петербурге, откуда он наблюдает город, слушает его. И какие-то вот фразы, диалоги, встречи – у него была маленькая записная книжка, куда он это все записывал. Он говорил, что каждый день ходит в город как на работу – слушать, смотреть. Это было для меня потрясающе, потому что я это только в учебниках читал, какие должны быть сценаристы – какими они должны быть созидателями жизни и при этом ни в коем случае не фантазерами, не обманывать умышленно зрителя неправдой жизни. Балабанов и чувствовал себя относительно города – в какой-то момент он мне сказал: «Город болеет, и я болею». Боже мой, это было так просто!
 
Мы с Алексеем в какой-то момент стали очень тесно общаться, он периодически мне звонил в разное время суток, ему нужно было мне что-то рассказать, нужно было услышать какую-то мою реакцию на его мысли, на его наблюдения, на его мнение. Когда он почувствовал, что в Петербурге, в Ленинграде существует некая нравственность жестокости – любимая программа «Криминальная Россия», – он мне сказал: «Я иду по городу, людей на улицах нет, а в окнах слышу эту программу, все сидят дома и смотрят эту жесть. Я тогда понял, что общество болеет, здоровому обществу не может это нравиться, чтобы и дети, и все садились и смотрели такое». Но ведь тогда нам действительно всем было это интересно…

Хотели бы вы сниматься в Голливуде или в европейском кино? Если да, то у каких режиссеров? 

Д. Д. Сейчас у меня таких предложений нет, но практика такая у меня была – съемки в американской картине «Разборка в Маниле». Я могу сказать, что голливудское кино – это немножко такой кинозавод, кинофабрика: каждый приходит туда необходимой частью общей команды, и все просто выполняют свои функции. А наш кинематограф – это про процесс, про рождение, про репетицию. Это наблюдение жизни, нахождение того, как это действительно в жизни бывает, – чтобы не наврать, чтобы не обмануть зрителя. Все-таки наш кинематограф мне ближе: он всегда про процесс переживания.