Иосиф Сталин: «… будут провокационные всякие сообщения – нельзя им на слово верить». Хроника первого месяца Великой Отечественной в документах и мемуарах генералов

22 июня 2026 года. Ровно 85 лет назад, в 4 часа утра, без объявления войны, нацистская Германия напала на Советский Союз. Как принимались роковые решения в Кремле? Почему Сталин в первый день не верил в реальность нападения? И что на самом деле думали о ходе начала войны «отец блицкрига» генерал-полковник Гейнц Гудериан и Константин Рокоссовский? Мы постарались восстановить хронику первого месяца войны, с 22 июня по 22 июля 1941 года, основываясь по оперативных сводках, архивных документах и мемуарах советских и немецких военачальников, непосредственно принимавших участие в тех событиях.

В ночь на 22 июня 1941 в Москве, в Наркомате обороны, уже понимали: напряжение на границе достигло предела. Все признаки надвигающейся войны были налицо. Маршал Георгий Константинович Жуков, занимавший пост начальника Генерального штаба, в «Воспоминаниях и размышлениях» пишет: «Нам не хватило каких-то десяти дней. Предположения, что нас опередят, стали обрастать трагизмом». Советская разведка знала о дате и точном времени нападения. Ещё 19 июня 1941 года ценный источник в Берлине Вилли Леман передал: получен приказ о начале войны против СССР 22 июня в 3 часа утра. Однако на высшем уровне сохранялась надежда, что конфликта удастся избежать или, по крайней мере, не дать противнику повода для провокации.

Немного за полночь 22 июня 1941 командующий Киевским округом генерал Михаил Петрович Кирпонос доложил: появился ещё один немецкий солдат-перебежчик, сообщивший, что в 4 часа германские войска перейдут в наступление. «Все говорило о том, что немецкие войска выдвигаются ближе к границе. Об этом мы доложили в 00:30 минут ночи И. В. Сталину».

Вячеслав Михайлович Молотов, нарком иностранных дел СССР, позже вспоминал: Сталин дал указание за всем строго следить и докладывать, «но надо понять, что, наверное, будут провокационные всякие сообщения – нельзя им на слово верить». Молотов уточняет хронологию: «Между двумя и тремя ночи позвонили от Шуленбурга... Шуленбурга я принимал в полтретьего или в три ночи. Германский посол вручил ноту одновременно с нападением. У них всё было согласовано, и, видно, у посла было указание: явиться в такой-то час, ему было известно, когда начнётся. Этого мы, конечно, знать не могли».

В 3 часа 07 минут по московскому времени раздался первый телефонный звонок, навсегда изменивший ход истории. Командующий Черноморским флотом адмирал Филипп Сергеевич Октябрьский доложил Жукову: «Система ВНОС флота докладывает о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолётов; флот находится в полной боевой готовности. Прошу указаний». Жуков ответил: «Действуйте и доложите своему наркому». Черноморский флот встретил врага организованно – налёт был отбит.

Дальше – канонада тревожных докладов. В 3:30 начальник штаба Западного округа генерал Владимир Ефимович Климовских доложил о налёте немецкой авиации на города Белоруссии. В 3:33 начальник штаба Киевского округа генерал Максим Алексеевич Пуркаев – о бомбардировках городов Украины. В 3:40 командующий Прибалтийским округом генерал Фёдор Исидорович Кузнецов – о налётах на Ригу, Каунас, Вильнюс и другие города Прибалтики.

В 3:40 нарком обороны Семён Константинович Тимошенко приказал Жукову звонить Сталину. Сначала – тишина: сонный голос генерала Николая Сидоровича Власика, начальника охраны, ответил: «Товарищ Сталин спит». Жуков настаивал: «Будите немедля: немцы бомбят наши города, началась война». Минуты через три к аппарату подошёл Сталин. Жуков доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. Сталин молчал, слышно было лишь его дыхание.

Жуков в своих мемуарах признаёт: «Растерянным я его видел только один раз. Это было на рассвете 22 июня 1941 года... Он в течение первого дня не мог по-настоящему взять себя в руки и твердо руководить событиями».

Молотов, однако, оспаривает эту версию: «Жуков тут не говорит о том, что Сталин дал указание за всем строго следить и докладывать... Жуков хочет себя показать. Это не вполне точно». По словам Молотова, члены Политбюро собрались в Кремле около двух часов ночи, а Жуков с Тимошенко прибыли не позже трёх часов.

В 4:00 германская артиллерия открыла огонь по всей линии границы – от Баренцева до Чёрного моря. Через 20 минут начались массированные бомбардировки аэродромов, железнодорожных узлов и городов: Минска, Киева, Риги, Севастополя, Бреста, Гродно, Каунаса, Вильнюса. В 04:10 Западный и Прибалтийский особые округа доложили о переходе немецких сухопутных войск в наступление.

В 4:30 в Кремле собрались все вызванные члены Политбюро. Жуков вспоминал: «И. В. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках набитую табаком трубку». Услышав доклад о масштабах вторжения, Сталин всё ещё искал выход: «Не провокация ли это немецких генералов?». Тимошенко ответил резко: «Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая же это провокация…» Вскоре вернувшийся от Шуленбурга Молотов произнёс: «Германское правительство объявило нам войну». Сталин «опустился на стул и глубоко задумался».

В 5:30 в Берлине Геббельс зачитал обращение Гитлера к немецкому народу, который утверждал, что «160 русских дивизий» угрожали границам рейха, и «настал час, когда необходимо выступить против заговора еврейско-англосаксонских поджигателей войны».

В 7:15 директива № 2 наркома обороны была передана в округа – войскам предписывалось обрушиться на прорвавшиеся части противника и уничтожить их. Но, как признавал Жуков, «по соотношению сил и сложившейся обстановке она оказалась нереальной».

В 12:00 по радио выступил Вячеслав Молотов. Его слова стали первым официальным известием о войне для миллионов советских граждан: «Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну... Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством».

Немецкий генерал-полковник Гейнц Гудериан, «отец блицкрига», командовавший 2-й танковой группой на центральном направлении, в «Воспоминаниях солдата» описал утро 22 июня: «Внезапность нападения на противника была достигнута на всем фронте танковой группы... Однако вскоре противник оправился от первоначальной растерянности и начал оказывать упорное сопротивление. Особенно ожесточенно оборонялся гарнизон крепости Брест, имеющей важное значение».

Сам Гудериан в 6:50 утра переправился через Буг у Колодно на штурмовой лодке. Внезапно на пути кортежа появился русский пост. Два офицера из оперативной группы, вопреки его указаниям, бросились их преследовать, но, как пишет сам генерал, «к сожалению, были при этом убиты». Случайность могла оборвать карьеру одного из самых влиятельных немецких военачальников уже в первые часы войны.

Константин Константинович Рокоссовский, в июне 1941 года командир 9-го механизированного корпуса в Киевском Особом округе, оставил одни из самых откровенных воспоминаний о начальном периоде войны.

Утром 22 июня, около 4 часов, дежурный доложил ему, что связь нарушена. «Не отвечают ни Москва, ни Киев, ни Луцк. С командованием округа, которому мы непосредственно подчинялись, связаться никак не могли. От него за весь день 22 июня – никаких распоряжений». Штаб округа словно исчез.

Рокоссовский вскрыл особый оперативный пакет, где хранилась директива о немедленном приведении корпуса в боевую готовность и выступлении. Но здесь его ждал шок. Корпус только назывался механизированным. В «Солдатском долге» он пишет: «С горечью смотрел я на походе на наши старенькие Т-26, БТ-5 и немногочисленные БТ-7, понимая, что длительных боевых действий они не выдержат. Не говорю уже о том, что и этих танков у нас было не больше трети положенного по штату. Пехота обеих танковых дивизий машин не имела, а поскольку она значилась моторизованной, не было у нее ни повозок, ни коней». Основная масса войск корпуса – по существу пехота, лишённая конского тягла, – совершила в первый день 50-километровый переход. Рокоссовский до конца жизни считал это примером выносливости и самоотверженности советского солдата.

Главная катастрофа, по мнению Рокоссовского, заключалась в том, что ни Генеральный штаб, ни командование округа не подготовили реальных планов на случай вторжения. Он задаётся вопросом в мемуарах: «Какой же план разработал и представил правительству наш Генеральный штаб? Да и имелся ли он вообще?.. Их распоряжения были явно нереальными. Зная об этом, они все же их отдавали, преследуя, уверен, цель оправдать себя в будущем».

Начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии Франц Гальдер в своём «Военном дневнике» фиксировал всё с немецкой педантичностью. Первые недели полны оптимизма: войска продвигаются, «мешки» с окружёнными частями закрываются. Однако уже к середине июля появляются тревожные записи.

Гальдер отмечает огромные потери в технике: «Ремонт в основном произведен, но он не является капитальным. В связи с этим танки не смогут долго оставаться боеспособными. Значительные потери в танках и в личном составе. Из-за выхода из строя боевых машин в танковых частях избыток личного состава, а в стрелковых частях – недостаток».

Проблемы нарастали. В записях Гальдера появляются жалобы на вмешательство Гитлера в оперативные вопросы: «Постоянное вмешательство фюрера в вопросы, сущности которых он не понимает, превращается в какое-то мучение, становящееся уже невыносимым». К середине июля 1941 Гальдер фиксирует: группа армий «Центр» задерживается с перегруппировкой, Гудериан вопреки приказам сначала отказался очищать занятую территорию от остатков советских войск, а потом вынужден был заниматься их ликвидацией. Блицкриг начинал пробуксовывать.

Эрих фон Манштейн, в начале войны командовавший 56-м танковым корпусом в составе группы армий «Север», оставил блестящий анализ причин, по которым немецкий план «Барбаросса» дал трещину уже в первый месяц. В «Утерянных победах» он пишет о двух главных ошибках. Первая: Гитлер недооценил прочность советской государственной системы, ресурсы Советского Союза и боеспособность Красной Армии. Он исходил из предположения, что сможет разгромить СССР за одну кампанию. Однако политика, которую Гитлер проводил на оккупированных территориях, принесла противоположные результаты.

Второй вывод Манштейна касается отсутствия единой стратегической концепции. Гитлер хотел добиться военного успеха на обоих флангах – к Ленинграду и Украине. Верховное командование сухопутных войск Германии правильно полагало, что главному удару должно предшествовать уничтожение Красной Армии ударом на Москву. «В результате расхождения между этими принципиальными стратегическими концепциями немецкое командование в конечном счете потерпело поражение». Манштейн, воевавший на Восточном фронте с 22 июня, фактически утверждает, что группировка советских сил на 22 июня «не говорила в пользу намерения в ближайшее время начать наступление... Конечно, летом 1941 года Сталин не стал бы еще воевать с Германией».

Не везде наступление вермахта развивалось по плану. На северном участке, в районе литовского Алитуса, части 3-й танковой группы наткнулись на организованное сопротивление 5-й танковой дивизии РККА. Бой за переправу через Неман длился весь день 22 июня. Сломить сопротивление удалось лишь пикирующим бомбардировщикам: дивизия не имела воздушного прикрытия и потеряла практически всю бронетехнику. Но первый день стал сигналом: блицкриг не будет лёгкой прогулкой.

С 23 по 30 июня 1941 в районе Дубно, Луцка и Ровно развернулось одно из крупнейших танковых сражений начального периода войны. Советские войска Юго-Западного фронта, имея превосходство в технике, попытались нанести контрудар по наступающим немецким группировкам. Ценой тяжёлых потерь им удалось на неделю задержать наступление противника. 8 июля 1941 года звания Героя Советского Союза были удостоены лётчики 158-го истребительного авиаполка Пётр Харитонов и Степан Здоровцев, совершившие одни из первых воздушных таранов. 9 июля Здоровцев погиб в бою.

Ровно через месяц после начала войны, в ночь на 22 июля 1941 года, нацистская авиагруппировка из двух сотен самолётов совершила первый налёт на Москву. Войска противовоздушной обороны отразили массированный налёт немецкой авиации. Столица, до этого считавшаяся недосягаемой, была впервые атакована с воздуха. Это событие стало символом того, что война пришла в самое сердце страны.

За месяц противник продвинулся на 300–600 километров. Были оккупированы Прибалтика, почти вся Белоруссия, значительная часть Украины и Молдавии. Потери Красной Армии были катастрофическими – более 100 дивизий. Фактически все силы первого эшелона были разгромлены. Немцы стояли у ворот Смоленска и Ленинграда, создалась угроза Киеву. Но советские солдаты, сражавшиеся в Брестской крепости, под Алитусом, в Дубно и на дальних подступах к столице, уже показали главное: блицкриг провалился. Как показала история – выстояли и победили.

При подготовке материала использованы: мемуары Г.К. Жукова («Воспоминания и размышления»), К.К. Рокоссовского («Солдатский долг»), Э. фон Манштейна («Утерянные победы»), Г. Гудериана («Воспоминания солдата»), Ф. Гальдера («Военный дневник»), а также рассекреченные архивные материалы и оперативные сводки Генерального штаба РККА.