«Иронизирующее дитя» Игорь-Сѣверянинъ: поэт, артист, мудрец
16 мая (4-го по старому стилю) 1887 года в Санкт-Петербурге в доме № 66 по Гороховой улице (дом Домонтовичей) недалеко от ее угла с Загородным проспектом появился на свет будущий основатель «эгофутуризма», автор броских вычурных «поэз» и ярких неологизмов Игорь Васильевич Лотарёв, публиковавшийся под именем «Игорь-Сѣверянинъ». С высоты прожитых лет, уже на чужбине, в свои поздние годы он сам себя назвал «иронизирующее дитя». Петербургскому журналу «ЭГОИСТ» было бы, конечно же, странно пройти мимо этой даты, в том числе и потому, что эгоизм и эгофутуризм Игорем-Сѣверяниным мыслился с той же доброй детской иронией, с которой и мы сегодня произносим эти слова. Мало того, британский литературный журнал The Egoist, выходивший в Лондоне с 1914-го по 1919 год, с которым сотрудничали два ведущих англоязычных поэта того времени – Эзра Паунд и Томас Стернз Элиот, появился спустя три года после основания санкт-петербургского кружка поэтов Ego и – кто знает? – не под влиянием ли русских литераторов... Вопрос, требующий отдельного исследования.
Под счастливой звездой
В отличие от Великобритании начала прошлого столетия, где издание The Egoist пусть и не так долго, но все же пользовалось немалым успехом у образованных читателей из высшего общества, в СССР с эгоизмом боролись на серьезном идеологическом уровне. Была даже такая пословица, порицающая себялюбцев: «Я – последняя буква алфавита». Пословица, кстати, ущербная, потому что, если заглянуть вглубь истории русского языка и вспомнить, как звучало местоимение первого лица единственного числа по-старославянски, обнаружится, что «Аз» был как раз-таки первой буквой той древнерусской азбуки, чье название и происходит от имени двух ее первых букв. Но для этого надо было заглянуть вглубь, а в СССР глубокое изучение вопросов не слишком приветствовалось, потому что могло разрушать многие советские мифы. Поэзы же Игоря-Сѣверянина не тиражировались, будучи доступными лишь в спецотделах публичных библиотек, где я, собственно, с ними в юношеском возрасте в середине 1980-х и познакомился.
А бойкий, ловкий, но совершенно конъюнктурный советский поэт Евгений Евтушенко обижался на сравнение его с Игорем-Сѣверяниным и даже ругался, написав такую тираду в своем стихотворении 1957 года под названием «Эстрада»:
Какой я Северянин, дураки!
Слабы, конечно, были мои кости,
но на лице моем сквозь желваки
прорезывался грозно Маяковский.
И, золотая вся от удальства,
дыша пшеничной ширью полевою,
Есенина шальная голова
всходила над моею головою.
Евтушенко тогда относился к эгофутуристу по-советски скептически, очевидно, считая его кем-то наподобие горохового шута. Советскому эстрадному поэту польстило, если бы его сравнивали с Маяковским и Есениным. Тогда это звучало как нечто само собой разумеющееся, а теперь многим из нас кажется странным. Есенин погиб в тридцать лет на висельной петле, Маяковский в 37 – от пули, выпущенной самому себе в грудь…
А вот Игорь Васильевич Лотарёв (он же в будущем – Игорь-Сѣверянинъ, именно так, через дефис, где «Сѣверянинъ» является не фамилией, а частью поэтического образа) родился, похоже, под более счастливой звездой, потому что, хотя он и прожил не такую долгую жизнь – ровно 54 с половиной года, – но большинство бурь той беспокойной эпохи, по большому счету, его всерьез не затронули: он умер 20 декабря 1941 года, хотя и находясь под немецкой оккупацией в Таллинне, на территории Райхскомиссариата Ostland, но собственной смертью в домашней постели. Чего нельзя сказать об очень и очень многих его литературных коллегах и соотечественниках: Николай Гумилёв, уже упомянутый Сергей Есенин, дружившие с поэтом Владимир Маяковский и Николай Клюев, Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Борис Корнилов и сотни и тысячи менее известных деятелей русского искусства, а в особенности литераторы, покинули этот скорбный мир, как известно, насильственным путем, еще перед этим будучи публично оклеветанными, неправедно осужденными по уголовным статьям и ошельмованными.
Что же касается востребованности у читателя, Игорю-Сѣверянину – королю поэтов по московской версии 1918 года – было ее не занимать. Разгадка, как мне кажется, заключена и в относительно счастливом обеспеченном детстве, проведенном в окружении любящих родителей и прочих родственников, которое сформировало уверенного в себе молодого человека, и в мудром принципиальном и совершенно радикальном отказе от участия в какой бы то ни было политике с любой стороны. И если у поэта все же звучали какие-то околополитические мотивы, то они были довольно аккуратными, и все понимали, что их изрекает «иронизирующее дитя», и не придавали им серьезного значения.
Первые девять лет своей жизни маленький Игорь (тогда еще не Сѣверянинъ) провел практически в самом центре Санкт-Петербурга, находившегося тогда почти что на пике своей столичной имперской славы. Это должно было сформировать его эстетический взгляд на мир: красивые величественные здания с портиками и колоннадами, таинственные храмы, где люди, облаченные в ризы, поют псалмы Господу Богу, огромная водная гладь холодной Невы, уютные сады и парки, оперы в Мариинском театре, концерты симфонической музыки… Дело в том, что я сам провел первые семь лет своей жизни по адресу Гороховая, 55, буквально в пятистах метрах от детства Игоря Лотарёва – пусть и почти столетие спустя – и прекрасно понимаю, как формировалась зрительная картина мира будущего эгофутуриста.
Но и далее будущему поэту сдавалась хорошая карта: в 1896 году после ссоры родителей Игоря отправляют жить в живописнейшие места – в имения тетки Елизаветы Петровны Лотарёвой «Сойвола» на реке Суда и Владимировку дяди Михаила Петровича Лотарёва, все это – под Череповцом на благословенной и украшенной многоразличными природными красотами земле Вологодчины, находившейся тогда на территории огромной Новгородской губернии. Игорь Лотарёв проводит там около семи лет, учится в реальном училище и дома: память об этих местах сохранилась у него до конца жизни. Уже в 1940 году, находясь в Эстонии, совсем незадолго до своего ухода, он напишет о Вологодчине в стихотворении «Сияет даль…» такие строки:
Сияет даль, и там, в ее сиянье, порожиста, быстра и голуба,
Родная Суда в ласковом влиянье на зрелые прибрежные хлеба.
Ее притоки – Андога и Кумба, Нелаза, Кемза, Шулома и Колпь, –
Открытья восьмилетнего Колумба, я вижу вас из-за несметных толп.
Ведь с вами, реки, связано такое, не забываемое никогда,
Пропахнувшее свежестью левкоя, и говорящее сплошное «Да!».
…Шексна моя, и Ягорба, и Суда, где просияла первая любовь,
Где стать поэтом, в силу самосуда, взбурленная мне предрешила кровь.
Вас повидать опять – мое желанье, непобеждаемое, как весна…
Сияет даль, и там, в ее сиянье, моих слиянных рек голубизна!
И кто после таких строк сможет сказать, что Игорь-Сѣверянинъ не великий русский поэт? Я очень хорошо понимаю вот это любовное перебирание имен из детства – «Андога и Кумба, Нелаза, Кемза, Шулома и Колпь… Шексна моя, и Ягорба, и Суда», – доставляющее чисто физическое удовольствие языку, произносящему их, равно как и слуху. Сейчас во Владимировке под Череповцом действует единственный в России дом-музей Игоря-Сѣверянина (об этом подробнее тут).
Рождение Поэта
Затем, будучи уже семнадцатилетним юношей, Игорь совершает огромное путешествие через всю империю на Дальний Восток России к своему отцу –капитану Первого железнодорожного полка Василию Петровичу Лотарёву. А что может вдохновлять больше, чем любовь, искусство и странствия? Там ему довелось побывать на тех самых, воспетых в песне, сопках Маньчжурии – на территории современного Китая – в городе Дальнем (нынешний китайский Далянь) и в Порт-Артуре, в самом начале Русско-японской войны. Однако отец Игоря умирает в том же 1904 году, и поэт – а он уже давно поэт, потому что первые свои стихи сочинил в семилетнем возрасте, – возвращается в родной Санкт-Петербург.
Идет роковая для империи Русско-японская война (январь 1904-го – август 1905-го), и впечатлительный юноша, только что вернувшийся буквально с театра военных действий, пишет патриотические стихи о ее грозовых событиях: «К предстоящему выходу Порт-Артурской эскадры. Стихотворение»; «Гибель „Рюрика“»; «Подвиг „Новика“. К крейсеру „Изумруд“. Стихотворения». Они публикуются в периодике, но еще не подписаны Игорь-Сѣверянинъ. Этот псевдоним или, правильнее сказать, сценическое имя Игорь Васильевич принял в 1907 году под влиянием знакомства со своим старшим коллегой, ставшим его литературным наставником, – с замечательным гатчинским поэтом-романтиком, прославившимся, среди прочего, своим изрядным пьянством, Константином Михайловичем Фофановым (1862–1911), автором таких хрестоматийных пронзительно лирических строк:
Темно, темно! На улице пустынно...
Под музыку осеннего дождя
Иду во тьме... Таинственно и длинно
Путь стелется, к теплу огней ведя.
В уме моем рождаются картины
Одна другой прекрасней и светлей.
На небе тьма, а солнце жжет долины,
И солнце то взошло в душе моей!
Пустынно всё, но там журчат потоки,
Где я иду незримою тропой.
Они в душе родятся одиноки,
И сердца струн в них слышится прибой.
Не сами ль мы своим воображеньем
Жизнь создаем, к бессмертию идя,
И мир зовем волшебным сновиденьем
Под музыку осеннего дождя!..
1900
О смысле поэтического имени-псевдонима Игорь-Сѣверянинъ лучше всех, на мой взгляд, написал прекрасный вологодский литературовед, посвятивший изучению творчества и жизни поэта многие годы, Вячеслав Анатольевич Кошелев (1950–2020):
«Игорь-Сѣверянинъ… Написание через дефис, довольно быстро утраченное в массовых изданиях, было для него принципиально: оно подчеркивало, что Сѣверянинъ – это не фамилия, а как бы второе имя (по типу Александр Невский или Дмитрий Донской). Приложение указывало на глубокую любовь автора к русскому Северу – и привносило элемент царственного величия» (источник).
Что же до Фофанова, щедрый на похвалы своим кумирам Игорь-Сѣверянинъ неоднократно поминал его в своих стихах, и в 1926 году посвятил ему такой «Медальон» в форме сонета:
Большой талант дала ему судьба,
В нем совместив поэта и пророка.
Но властью виноградного порока
Царь превращен в безвольного раба.
Подслушала убогая изба
Немало тем, увянувших до срока.
Он обезвремен был по воле рока,
Его направившего в погреба.
Когда весною – в Божьи именины, –
Вдыхая запахи озерной тины,
Опустошенный, влекся в Приорат,
Он, суеверно в сумерки влюбленный,
Вином и вдохновеньем распаленный,
Вливал в стихи свой скорбный виноград…
Кроме Константина Фофанова среди своих литературных учителей и предтеч Игорь-Сѣверянинъ называл имя Мирры Лохвицкой (1869–1905), прославившейся своей строчкой «Я хочу умереть молодой» и тем, что она сдержала это свое роковое обещание, уйдя из земной жизни в жутких мучениях в возрасте 35 с половиной лет от «сердечного заболевания и дифтерита». Поэт-эгофутурист в 1912 году посвятил ей такие восторженные строки:
Я Лохвицкую ставлю выше всех:
И Байрона, и Пушкина, и Данта.
Я сам блещу в лучах ее таланта,
Победно обезгрешившего Грех:
Познав ее, познал, что нет ни зла,
Нет ни добра, – есть два противоречья,
Две силы, всех влекущие для встречи,
И обе – свет, душа познать могла.
Кто-то может возмутиться: как это какая-то Мирра Лохвицкая может быть выше Пушкина и Данта? Но если читать внимательно, Игорь-Сѣверянинъ говорит о том, что это он «ставит Лохвицкую выше всех» и не предлагает это делать всем и каждому, показывая, что это его личные оценка и мнение. Зато эффект от такого высказывания – скандальный, что и нужно было поэту-эгофутуристу, быстро научившемуся, выражаясь по-современному, «хайповать» с пользой для себя, но без вреда для окружающих.
Кроме Фофанова и Лохвицкой Игорь-Сѣверянинъ мог бы назвать в числе своих поэтических учителей городского лирика Валерия Брюсова, мрачного мечтателя Фёдора Сологуба, манерно-жеманного Михаила Кузмина и особенно – солнцеподобного Константина Бальмонта, за много лет до провозглашения эгофутуризма отвергшего стыд и скромность и изрекшего: «Я – изысканность русской медлительной речи, / Предо мною другие поэты – предтечи». Близка эгофутуристу и философия той эпохи, кратко сформулированная тем же Константином Бальмонтом: «Мир должен быть оправдан весь, чтоб можно было жить!»
Оправдание всего мира означало и оправдание греха, порока, чему Игорь-Сѣверянинъ посвятил пронзительные строки одной из первых поэз своей главной книги «Громокипящий кубок», так и называющейся «В грехе – забвенье»:
О, сердце! сердце! твое спасенье – в твоем безумьи!
Гореть и биться пока ты можешь, – гори и бейся!
Греши отважней! – пусть добродетель – уделом мумий:
В грехе – забвенье! а там – хоть пуля, а там – хоть рельсы!
1911
Помню, что, когда в советское время я впервые прочел такие вопиюще несоветские стихи, я был потрясен до глубины души и мгновенно влюбился в их автора. С другой стороны, поэт с умилением – до слез – воспевает такую безусловную христианскую добродетель, как жалость:
В парке плакала девочка: «Посмотри-ка ты, папочка,
У хорошенькой ласточки переломлена лапочка, –
Я возьму птицу бедную и в платочек укутаю»…
И отец призадумался, потрясенный минутою,
И простил все грядущие и капризы, и шалости
Милой маленькой дочери, зарыдавшей от жалости.
1910
Самое главное, что поэт Игорь-Сѣверянинъ совершенно искренен и там, и здесь, и эта простота и искренность помогли ему завоевать огромную аудиторию. Он читал свои стихи нараспев, и это была поэзия артиста, которая практически не существовала отдельно – вне сценического образа ее создателя. Игорь-Сѣверянинъ еще и внешне был удивительно похож на портреты ультрамодного в начале прошлого столетия Оскара Уайльда, при этом своей прической и манерой одеваться он подчеркивал это сходство, что еще больше увеличивало его аудиторию и успех. По сути поэзо-концерты эгофутуриста Игоря-Сѣверянина оказались гениальным шоубизнес-проектом, принесшим автору славу и достаток, а зрителям – невероятный праздник искусства, который, будучи увиденным однажды, запоминался навсегда. Об Оскаре Уайльде поэт также высказался в одной из своих поэз, причем очень неоднозначно:
Его душа – заплеванный Грааль,
Его уста – орозненная язва…
Так: ядосмех сменяла скорби спазма,
Без слез рыдал иронящий Уайльд.
У знатных дам, смакуя Ривезальд,
Он ощущал, как едкая миазма
Щекочет мозг, – щемящего сарказма
Змея ползла в сигарную вуаль…
Вселенец, заключенный в смокинг дэнди,
Он тропик перенес на вечный ледник, –
И солнечна была его тоска!
Палач-эстет и фанатичный патер,
По лабиринту шхер к морям фарватер,
За Красоту покаранный Оскар.
1911. С.-Петербург
Давайте не будем забывать, что образ и творчество Александра Вертинского (1889–1957) также возникли под огромным влиянием Игоря-Сѣверянина. Помимо своих стихов Вертинский с удовольствием исполнял и знаменитое северянинское «Это было у моря…».
Если мы разобрались с «эго» Игоря-Сѣверянина, в чем же состоял футуризм? Кто-то из знаменитых композиторов первой половины ХХ века, кажется, Арнольд Шёнберг, в одном из своих теоретических трудов сформулировал такую мысль: «В музыкальной фразе для того, чтобы она была понятной на слух, но при этом новой и интересной для него, должны присутствовать знакомые элементы в сочетании с незнакомыми». Это в полной мере можно отнести к поэзам Игоря-Сѣверянина: в качестве незнакомых, новых для слуха элементов в них выступали его знаменитые неологизмы, создававшиеся им с невероятной легкостью, например: По аллее олуненной Вы проходите морево… Что такое «олуненная» аллея, понятно сразу, а вот для того, чтобы понять, что «морево» означает «бурно волнуясь подобно морю», лично мне пришлось поразмышлять.
Самым известным неологизмом Игоря-Сѣверянина считается «грёзофарс» из его бессмертной «Увертюры» про «ананасы в шампанском»: «Я трагедию жизни претворю в грёзофарс». Любопытно, что по сути это было поэтическим пересказом мысли, выраженной Фёдором Сологубом – его старшим товарищем и одно время покровителем – в предисловии к роману «Творимая легенда»:
«Беру кусок жизни, грубой и бедной, и творю из него сладостную легенду, ибо я – поэт. Косней во тьме, тусклая, бытовая, или бушуй яростным пожаром, – над тобою, жизнь, я, поэт, воздвигну творимую мною легенду об очаровательном и прекрасном».
Давайте не будем себя обманывать и признаемся, что большинству из нас «грёзофарс» желаннее трагедий грубой и бедной жизни. Иначе мы не ходили бы в театры, кино и музеи и не читали бы поэзы Игоря-Сѣверянина.
«Повсесердно утвежденный» и «повсеградно оэкраненный». Фильм с happy end’ом
В «Эпилоге» «Громокипящего кубка», вышедшего впервые в издательстве «Гриф» символично в наисчастливейшем для Российской империи 1913 году и выдержавшего в сумме семь (!!!) переизданий за два года, поэт произносит свои, быть может, самые известные – помимо «ананасов в шампанском» – строки:
Я, гений Игорь Северянин,
Своей победой упоен:
Я повсеградно оэкранен!
Я повсесердно утвержден!
От Баязета к Порт-Артуру
Черту упорную провел.
Я покорил литературу!
Взорлил, гремящий, на престол!
Сказано нескромно, но все сказанное – правда, под каким углом зрения ни посмотри. Потом была катастрофа Первой мировой, о которой одурманенный славой поэт написал, среди прочего, такие вызывающие, по-северянински эффектные строки:
Мы победим! Не я, вот, лично:
В стихах – великий; в битвах мал.
Но если надо, – что ж, отлично!
Шампанского! коня! кинжал!
1915
И еще такое:
– Друзья! Но если в день убийственный
Падет последний исполин,
Тогда ваш нежный, ваш единственный,
Я поведу вас на Берлин!
Зима 1915
Потом рухнула сама Российская империя, и весной 1918 года после его избрания в Москве «королем поэтов» (второе место «вице-короля» получил возмущенный Маяковский), Игорь-Сѣверянинъ уехал из голодающего Петрограда на дачу в эстонскую Тойлу, где он отдыхал начиная с 1912 года. А 2 февраля 1920 года Эстония стала отдельным государством, и поэт сделался эмигрантом поневоле. Оставшиеся двадцать с небольшим лет своей блистательной жизни Игорь-Сѣверянинъ продолжал заниматься любимым делом – писал стихи и ездил по Европе с поэзо-концертами, которые были востребованы в среде русской эмиграции: в Латвии, Литве, Финляндии, Польше, вольном городе Данциге, Чехословакии и, наконец, при помощи Феликса Юсупова, в Париже.
Об обстоятельствах его ухода в лучший мир мы уже написали вначале, поэтому остается добавить, что у эгофутуриста была очень бурная личная жизнь: несколько гражданских жен и одна венчанная супруга. Внуки поэта проживают сейчас в Королевстве Швеция.
В уже упомянутой книге «Медальоны», изданной в Белграде в 1934 году, где собраны поэтические портреты писателей, поэтов и композиторов в форме изысканных, очень мастерски скроенных сонетов, Игорь-Сѣверянинъ решил весело пошутить, опубликовав сонет о себе как бы со стороны – что-то вроде заблаговременной автоэпитафии. Получилось практически гениально, не без самовлюбленности, конечно, но и не без самоиронии про пресловутые «ананасы и авто»:
Игорь-Сѣверянинъ
Он тем хорош, что он совсем не то,
Что думает о нем толпа пустая,
Стихов принципиально не читая,
Раз нет в них ананасов и авто,
Фокстрот, кинематограф и лото –
Вот, вот куда людская мчится стая!
А между тем душа его простая,
Как дань весны. Но это знает кто?
Благословляя мир, проклятье войнам
Он шлет в стихе, признания достойном,
Слегка скорбя, подчас слегка шутя
Над вечно первенствующей планетой...
Он – в каждой песне, им от сердца спетой, –
Иронизирующее дитя.
1926
Наверное, было бы правильно ценить в доброжелательном и высокоталантливом русском человеке, поэте и патриоте Игоре Васильевиче Лотарёве, подписывавшим свои поэзы Игорь-Сѣверянинъ, именно это – то, что ценили в нем его близкие и он сам, проживший большую, добрую и на удивление мудрую, как бы это странно ни звучало, жизнь.
