Композитор Сергей Прокофьев: солнечный «советский Моцарт» и адепт Христианской науки
В жизни «советского Моцарта» Сергея Прокофьева (1891–1953), родившегося 23 (по старому стилю – 11) апреля в донецкой Сонцовке, было так много удивительного и поистине чудесного, а лучшая часть его музыки (лишнего композитор тоже написал немало) настолько жизнеутверждающая и наполненная невероятным ощущением радости и веселья, что даже возникает вопрос: а правда ли этот великий художник жил именно в указанные даты? И перед его глазами действительно прошла первая половина ХХ века с двумя кровавыми мировыми войнами, революционным погромом на его Родине, десятилетиями жестокого подавления людей, расстрелов ни за что ради «выполнения плана» и тотальной несвободы?
Рожденный в степях донецких…
В том же 1891 году на три с небольшим месяца раньше в Варшаве родился Осип Мандельштам, написавший такие, знаменитые теперь, трагические строки:
Я рожден в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном
Ненадежном году, и столетья
Окружают меня огнем…
Подробнее можно прочитать здесь
Сергей Прокофьев никогда стихов как таковых не сочинял (писал либретто, тексты к некоторым номерам из своих опер и кантат и рассказы, о чем мало кто знает), но вся его музыка переполнена таким откровенным и убедительным, просто-таки солнечным жизнелюбием, сдобренным рассыпанными щедрыми горстями иронией и юмором, что понять, как автор «Обручения в монастыре», законченного в 1940 году, и человек, сочинивший «Мы живем, под собою не чуя страны…» и погибший в лагере в 1938-м, были ровесниками и жили в одной стране в одно и то же время, почти невозможно!
В чем же загадка столь неизбывной жизнерадостности и оптимизма великого русского композитора первой половины прошлого столетия? Может быть, в географии его рождения и проведенных там детских лет? Место, где Сергей Сергеевич Прокофьев увидел свет, имеет поистине символическое для его жизни и творчества название Сонцовка. Это село, основанное в 1785 году полковником Дмитрием Сонцовым на землях Новороссии, дарованных ему Екатериной Второй. Какое там количество солнечных дней в году, я не знаю, но могу предполагать, потому что в детстве дважды отдыхал неподалеку оттуда в приазовском Бердянске, где хвастались тремя сотнями солнечных дней из 365 календарных.
В любом случае солнца в музыке Прокофьева – как, пожалуй, ни у кого из его собратьев. А любимый поэт и друг парижских лет великого композитора Константин Бальмонт вообще прославился книжкой стихов под названием «Будем как Солнце». Один из музыкальных критиков в рецензии на юношеский Первый концерт для фортепиано с оркестром Прокофьева, впервые сыгранный публично самим автором в двадцатиоднолетнем возрасте в 1912 году, так и почувствовал это почти физически ощутимое присутствие яркого солнечного сверкания: «В его концерте сверкает солнце живой фантазии!..» (Цит. по книге Феликса Розинера «Токката жизни», М. 1978)
Далее в своей увлекательнейшей популярной книге, которую я всем советую прочесть, Феликс Розинер очень образно и поэтично описывает атмосферу детства маленького гения: «…дом среди широких полей, которые благоухают весной и от которых доносятся песни крестьян; двор с товарищами по детским забавам – в основном, из детей прислуги; конечно же, любящая мама, которая играет на пианино и сама учит маленького сыночка; далее – отец, человек простой, но добрый; потом, например, поездка в город, первое посещение театра, отчего музыкальный ребенок настолько взволнован, что не может уснуть…». И – добавим от себя – очень много солнечного света вокруг.
Отец Сергея Прокофьева, тоже Сергей Прокофьев, служил агрономом и управляющим имения своего бывшего однокурсника – крупного коннозаводчика и писателя Дмитрия Сонцова. Что же касается матери, в «Автобиографии» композитор начинает рассказ о себе так:
«Когда мать ждала моего появления на свет, она играла до шести часов в день: будущий человечишка формировался под музыку».
Прокофьев вырос ироничным и самоуверенным, уже в ранней юности стал виртуозным пианистом, научился блестяще играть в шахматы, писал недурную прозу. О его отношении к религии мы поговорим позже: это потрясающе интересный вопрос, который при его жизни в СССР и вплоть до падения советского строя практически не обсуждался, – а там есть, о чем поговорить и подумать! И, может быть, даже поучиться и принять на вооружение, потому что уникально положительный, жизнеутверждающий взгляд на мир выручал Сергея Сергеевича в положениях самой разной степени сложности и позволил ему стать тем, кем он стал, – одним из величайших композиторов – и, нет, не ХХ века, – а, несомненно, всей известной нам истории музыки.
С 13-летнего возраста, это 1904 год, Прокофьев учился в Санкт-Петербургской консерватории, а в 1909-м закончил ее по классу композиции. По классу фортепиано – в 1914-м. Практически никто не сомневался, что молодой ироничный человек – это будущий великий русский композитор, сопоставимый с Чайковским и Мусоргским. Странно или нет, но это именно так и оказалось – правда, чтобы окончательно стать великим русским композитором и получить в этом качестве мировое признание, молодому гению придется совершить огромную одиссею и в прямом смысле этого слова обогнуть земной шар.
Христианская наука. Без колебаний
Грянули революции – февральская, потом октябрьская, началась Гражданская война, и Прокофьев, решив, что «сейчас в России не до музыки», и пользуясь своим поистине кандидовским, по Вольтеру, оптимизмом, попросил у наркомпроса Луначарского отпуск в Японию (!!!) «по делам искусства и для поправки здоровья». Высшие силы водили рукой Луначарского, подписавшего разрешение на выезд, и 7 мая 1918 года Прокофьев выехал из революционной Москвы на Трассибирском экспрессе, а уже 1 июня был в Токио. Там он озаботился получением американской визы и 6 сентября был в США, избежав тем самым всех злоключений в виде разрухи и голода, которые обрушились на головы его коллег, оставшихся в России, – например, того же Шостаковича. Но об этом ниже.
Есть такая замечательная шутка о Сергее Рахманинове: сначала Рахманинов не разобрался в революции и уехал в Финляндию. Ну а когда разобрался, улетел в Америку. Сергей Прокофьев со своим гроссмейстерским мышлением опытного шахматиста, разобрался в российских событиях 1917 года сразу. В конце 1917-го Прокофьев записал в своем дневнике:
«Ехать в Америку! Конечно! Здесь – закисание, там – жизнь ключом, здесь – резня и дичь, там – культурная жизнь, здесь – жалкие концерты в Кисловодске, там – Нью-Йорк, Чикаго. Колебаний нет. Весной я еду… И вот под этим флагом я встретил Новый год. Неужели он провалит мои желания?»
«Колебаний нет» – отсутствие колебаний при принятии важных решений, похоже, часто спасало Прокофьева, будучи ярчайшей чертой его характера. Что, впрочем, слышно и в его музыке: в ней практически никогда нет долгого размусоливания, «жевания соплей». В лучших, конечно же, вещах – но таковых очень много.
В США, тем не менее, композитора Прокофьева постигло горчайшее разочарование: его музыка неожиданным для него образом оказалась совершенно невостребованной.
«Иногда я бродил по огромному парку в центре Нью-Йорка и, глядя на небоскребы, окаймлявшие его, с холодным бешенством думал о прекрасных американских оркестрах, которым нет дела до моей музыки…» – записал композитор в дневнике в том же 1918-м. Как это напоминает переживания многих и многих русских эмигрантов, дотянувшихся до «страны желтого дьявола»! Вспомним чувства Есенина или Лимонова, осознавших в Штатах свою невостребованность, ненужность и никчемность. Впрочем, есть и другие противоположного рода примеры – Владимир Набоков, Иосиф Бродский, те же Рахманинов и Стравинский.
Познакомившийся с музыкой Прокофьева один из маститых нью-йоркских критиков заявил: «Возьмите одного Шенберга, двух Орнштейнов, немножко Сати, тщательно перемешайте с Метнером, добавьте каплю Шумана, побольше Скрябина и Стравинского – и вы получите нечто вроде Прокофьева» (кому интересно, подробнее здесь).
И нельзя сказать, что он был совсем уж не прав – замечания, по сути, очень тонкие, но Прокофьев, конечно же, такими словами был огорчен. Вероятно, именно эти неожиданные им неудачи, а также некоторые проблемы со здоровьем привели в 1924 году Сергея Прокофьева и его молодую жену, с которой он встретился в Нью-Йорке, испанскую певицу Каролину (Лину) Кодину-Прокофьеву к Христианской науке – американской вариации протестантизма, основанной религиозной писательницей, богословом и миссионером Мэри Бейкер-Эдди (1821–1910) в Бостоне, штат Массачусетс, в 1879 году.
Адепты Христианской науки в США славились чудесными исцелениями, основанными на теории и практике Мэри Бейкер-Эдди. Скорее всего, ее методики супругам Прокофьевым действительно помогли, да и взгляд на мир великого композитора оказался соприроден проповедям основательницы этого религиозного учения. Ее слоган звучал так: «Больных исцеляйте, мертвых воскрешайте, прокаженных очищайте, демонов изгоняйте!»
А главной теологической и философской особенностью учения Мэри Бейкер-Эдди стоит назвать следующий постулат: Бог, добро, здоровье и добродетель являются, по мнению адептов Христианской науки, реальностью, тогда как зло, болезнь и грех суть мнимые явления – их на самом деле в духовном мире не существует. То есть стоит, правильно помолившись Господу, изменить угол зрения, посмотреть на вещи очищенным взглядом, и ты увидишь: зла нет, есть наше неправильное восприятие Божьего мира. Это, по сути, очень похоже на стихотворную декларацию русского поэта той же эпохи Андрея Белого, ученика основателя антропософии Рудольфа Штайнера:
Мгла – лишь ресницами рождаемые пятна,
Стененье солнечной, бестенной высоты.
И даже, пожалуй, еще больше на знаменитые строки Александра Блока:
Сотри случайные черты,
И ты увидишь: мир – прекрасен!
Так или иначе, но ставшие приверженцами Христианской науки, Сергей и Лина Прокофьевы, неоднократно посетив СССР с гастролями в 1920–1930-е годы – в отличие от Рахманинова, Медтнера, Стравинского и других коллег – приняли окончательное решение перебраться туда навсегда. Почему композитор так решил – на этот вопрос есть разные варианты ответа. Мое мнение: Прокофьев, осознавая масштабы своего дара, хотел иметь максимум возможностей для его воплощения, а в США и Европе была слишком высокая конкуренция. Грубо говоря, Прокофьев возвращался в СССР, чтобы стать там «первым парнем на деревне». И в целом он, наверное, не прогадал.
В СССР: Прокофьев VS Шостакович
Вернувшись в 1936 году в солидном для композитора 45-летнем возрасте (Моцарт, Шуберт или Шопен, к слову, до такового вообще не дожили) на историческую родину, а правильнее сказать, переехав жить и работать в СССР, ибо подлинная историческая его Родина – Российская империя – к 1936 году превратилась в «историческую» в собственном смысле этого слова, т. е. в некую уже не существовавшую на тот момент политическую реликвию – Прокофьев должен был как-то определиться со своим публичным мировоззрением: а именно, присягнуть на верность победившему пролетариату и партии рабочих, потому что других вариантов в 1936 году у него и быть не могло.
Ну а внутренне продолжать исповедовать то, что его радовало и придавало жизненных сил, объясняло мироустройство во всей его сложности – Христианскую науку, освоенную им в Новом Свете. Прокофьев взялся за дело, как обычно, без колебаний: в кровавом 1937 году, когда Шостакович трудился над своей трагической Пятой симфонией, он на заказ пишет кантату «К двадцатилетию Октября», сочинение 74, на тексты из «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и выдержки из речей Ленина и Сталина. Вступление кантаты прямо так и начиналось хором, певшим слова Маркса: «Призрак бродит по Европе…».
Самое комическое в этой истории то, что кантата каким-то образом не понравилась товарищу Сталину и при жизни Прокофьева не была ни разу (!!!) исполнена в СССР (но и нигде вообще, разумеется), как будто бы это был страшный антисоветский пасквиль в духе «Собачьего сердца» или жуткий порнороман а-ля набоковская «Лолита». Не правда ли, парадокс?
Говорят, что товарищ Сталин посоветовал оторопевшему из-за отказа исполнять кантату Прокофьеву не валять ваньку, а продолжать писать настоящую музыку. Чем композитор и занялся, создав гениальные треки к балету «Ромео и Джульетта», которые стали одной из главных его визитных карточек и прославили композитора на весь мир. А затем еще один свой перл – музыку к фильму «Александр Невский» с мощным хором «Вставайте, люди русские!», которую сегодня знает каждый живущий в России и не только в ней. Я никогда в жизни ни разу не был сталинистом, но в данном случае вынужден снять шляпу перед взглядами на искусство «вождя народов».
А вот петербургский литератор и историк Евгений Лукин считает, что со стороны Прокофьева как опытного шахматиста это был продуманный ход, этакий королевский гамбит: приехав на ПМЖ в СССР, написать на заказ в своем фирменном ироническом стиле музыку с официозными коммунистическими текстами заведомо так, чтобы ее отказались исполнять по той причине, что потенциальным слушателям будет это слушать… просто смешно! А к текстам-то и не придерешься! В результате от него отвяжутся с официозными заказами и дадут спокойно сочинять хорошую музыку.
Тем не менее, Прокофьев продолжал и «ваньку валять»: к какой-то дате, связанной с Гражданской войной, в 1940 году на сюжет повести Катаева «Я – сын трудового народа» он написал совершенно серую оперу «Семен Котко», в которой все герои похожи один на другого до степени полного неразличия, ну и музыка откровенно вымученная. Я знаю, что есть люди, которые рассказывают, что им эта опера очень нравится, но я полагаю, что их раз в тысячу, а, может быть, в миллион меньше, чем людей, восхищающихся «Ромео и Джульеттой» и кантатой из фильма «Александр Невский». Такой же неудачей Прокофьева я считаю его оперу «Война и мир». История замысла этой партитуры особенно интересна. Начну издалека.
Приехав в СССР в качестве звезды мировой академической музыки высшей категории, Сергей Прокофьев с огорчением обнаружил, что здесь есть еще одна звезда, претендующая на те же лавры. Она моложе его на 15 лет, и зовут ее, эту неожиданную и незваную звезду, также уже в той или иной мере признанную и в «цивилизованном» музыкальном мире, Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Шостакович искренне преклонялся перед Прокофьевым и его музыкой, подражал ей, а его, быть может, даже боготворил, но – вот мерзавец! – пытался писать что-то эдакое, чтобы соревноваться с обожаемым Мэтром, и даже – страшно об этом подумать! – попытаться превзойти и затмить его! Непорядок…
Шостакович, конечно же, хотел, чтобы Мэтр послушал его музыку и оценил ее по заслугам, и однажды с этим вышел пренеприятнейший случай. О нем рассказывает в своих воспоминаниях сын русского романиста и советского графа Алексея Николаевича Толстого композитор Дмитрий Толстой. Вот его рассказ:
«Прокофьев как раз вернулся из-за границы и собирался отменить французский паспорт и оставить только советский (тогда еще можно было иметь два паспорта). Компания, как всегда, собралась артистическая. Помню, был тогда Борис Липатов, кто-то из артистов, чуть ли не Качалов, наши из Большого драматического. Так Шостакович и Прокофьев соединились у нас за столом. Началось все с того, что мама попросила Прокофьева сыграть, а он, надо сказать, был замечательным пианистом. Сергей Сергеевич ломаться не стал. А Шостакович решил показать свое знание музыки Прокофьева и попросил его сыграть что-то из «Сказок старой бабушки» или скерцо. Тот сыграл скерцо (кстати, безумно трудная вещь) и гавот из Классической симфонии. Играл потрясающе, совершенно электрически, слушатели были буквально ошеломлены. Но, конечно, все смотрели на Шостаковича и ждали его веского слова. Тот все абсолютно без всяких оговорок расхвалил, заметив, что лично он эти произведения давно знает и любит. Посидели еще, а потом мама попросила сыграть Шостаковича. Дмитрий Дмитриевич сказал, что как раз сочиняет фортепьянный концерт и попытается его сыграть один – и за рояль, и за партию оркестра (он тоже был замечательным музыкантом). И сыграл весь свой концерт. Тут уж все, естественно, обернулись к Прокофьеву, ожидая ответного слова. Он же, как сейчас помню, вальяжно развалился в кресле, как-то немыслимо вывернул руку и изрек что-то вроде: «Ну что я могу сказать про это сочинение? По форме оно довольно рыхлое, и потом, не очень безупречно с точки зрения хорошего вкуса…» Представляете?! Сказать такое Шостаковичу в лицо! Впрочем, Прокофьев вообще за словом в карман не лез. Шостакович вскочил с места как ужаленный, заметался, выскочил из гостиной… Мама за ним. Он лихорадочно искал и не мог найти шапку. «Прокофьев - мерзавец и подлец, он для меня больше не существует!» Он был слишком оскорблен, чтобы вернуться. Смущенные гости тоже потихонечку разошлись. Короче, званый вечер не удался. Помню еще, папа сказал потом одну вещь, над которой мы с мамой долго смеялись:
– Все ясно, Прокофьев завидует Шостаковичу.
Мама только улыбнулась, дескать, Алеша, ты ничего не понимаешь».
На мой вкус, Прокофьев в своих оценках был совершенно прав, но после этого эпизода, случившегося где-то в середине 1930-х годов, «социалистическое соревнование» между Шостаковичем и Прокофьевым, ясное дело, обострилось. И случилось так, что Шостакович блистательно выиграл один из раундов этого матча.
Прокофьев прекрасно понимал, что для того, чтобы быть в СССР востребованным и знаменитым, надо писать что-то более или менее на злобу дня. И 22 июня 1941 года, когда по радио объявили, что немец снова напал, Прокофьев тут же – без колебаний! – сел за написание оперы «Война и мир» по одноименному роману графа Льва Толстого. И это была непростительная ошибка: роман огромный, и в этом смысле для оперы крайне неудобный. В результате опера увидела свет огней рампы только после войны, да и первое концертное исполнение состоялось лишь 7 июня 1945 года в Большом зале консерватории.
Шостакович, в смысле востребованности собственной музыки мыслил точно так же и даже сумел продать советской власти свою Вторую симфонию: приурочил ее в 1927 году к десятилетию большевицкой революции, всего лишь «правильно» озаглавив ее – «К Октябрю». И вот с началом Великой Отечественной войны Шостакович делает гениальный шахматный ход и ставит своему визави мат: он очень быстро пишет «Ленинградскую симфонию», которая тут же приобретает мировую популярность, будучи сыгранной в США по партитуре, специально доставленной туда самолетом.
Полагаю, только Христианская наука позволила тогда Прокофьеву не наложить на себя руки и не уйти в глубочайшую депрессию. Он попытался поиграть на том же поле и написал две «военные» симфонии – Пятую и Шестую, но они не имели и тени того успеха, который был у «Ленинградской».
Причина, по моему мнению, в том, что Прокофьев совершенно не мог описывать в музыке картины бедствий и чужих страданий, потому что, вероятно, был к ним вполне равнодушен. Но любим мы его, как говорится, не за это. Мой педагог по фортепиано Олег Иванович Исаков говорил мне в юности так: Прокофьев и Шостакович – это как две стороны одной улицы в яркий солнечный день: одна – залитая светом, другая – в густой тени. Вероятно, так оно и есть. Но лично я, живущий под серым небом Санкт-Петербурга, люблю ходить по солнечно стороне.
Если подводить итог этого шахматного турнира, я считаю, что Сергей Прокофьев оказался в окончательном выигрыше, написав незадолго до своего ухода, быть может, лучшую симфонию ХХ столетия и оставив ее нам в качестве завещания. Речь идет о его Седьмой симфонии до-диез минор, сочинение 131. По моим наблюдениям, сегодня ее играют чаще «Ленинградской», исполнения которой обычно еще и носят околополитический «обязательный» характер. Последняя же 15-я симфония Шостаковича носит, на мой взгляд, характер совершенно патологический: ее написал уже мертвый человек, до того посвятивший собственный 8-й струнный квартет «памяти самого себя». Так что, Дмитрий Дмитриевич, в последней заключительной партии турнира мат достался вам!
Есть ли смысл в заключение напоминать о том, что Сергей Прокофьев умер в один день с товарищем Сталиным 5 марта 1953 года, в результате чего лишился пышных государственных похорон – было не до него… Мне почему-то кажется, что веселому адепту Христианской науки было наплевать на это. Но это мое частное мнение.
В целом же музыка гражданина мира Прокофьева, побывавшего и пожившего и в странах Европы, и в США, и даже в Японии, по сути своей сочно русская как, скажем, проза Николая Лескова или Алексея Николаевича Толстого. Есть этому одно внешнее доказательство: утонченный эстет и большой шутник Вуди Аллен в его единственной комедии на русские темы «Любовь и смерть», чтобы передать русский дух, воспользовался музыкой Прокофьева из его сюиты «Поручик Киже». Можно, наверное, и так сказать, что Прокофьев был шутом – в хорошем смысле этого слова. Во всяком случае, когда он пытался выходить из образа скомороха со спрятанной в кармане фигой, у него это не слишком здорово получалось. И, может быть, именно это в наибольшей степени роднит Прокофьева с Моцартом, чья склонность к шуткам и шутовству и сопряженной с ними театральностью вошла в легенды.
