Лев Толстой: русский Гомер, Сократ, помещик и воин
9 сентября отмечают день рождения графа Льва Николаевича Толстого (1828–1910), которого одни считают великим русским писателем и мыслителем, другие – демагогом и еретиком, третьи его просто игнорируют, потому что в век клипового мышления и коммуникационного формата «пост в блоге» читать тысячестраничные романы и длинные философские трактаты не модно. Тем не менее говорить и спорить о жизни и творчестве Льва Толстого интересно и по сей день – значит, он все-таки скорее жив, чем наоборот
О Льве Толстом: «Два царя у нас: Николай II и Лев Толстой» (А. С. Суворин); «Ничего удивительного он не написал» (Э. Лимонов); «Какая глыба, какой матерый человечище!»; «Зеркало русской революции» (В. Ульянов-Ленин); «А с неба смотрела какая-то дрянь / величественно, как Лев Толстой» (В. В. Маяковский); «Толстой до сих пор является голосом совести. Живым упреком для людей, уверенных, что они живут в соответствии с моральными принципами!» (о. Александр Мень); «Толстой, я думаю, никогда не постареет. Язык устареет, но он все будет молод» (А. П. Чехов). И парадоксальным образом все они правы, каждый – по-своему.
«Широк человек, слишком даже широк, я бы сузил», – говорит Дмитрий Карамазов в последнем романе Достоевского. Граф Лев Толстой и был, похоже, тем самым беспредельно широким – как просторы России – человеком, в котором умещалось всё: от подвига святости до законченного негодяйства. Иногда возникает ощущение, что, имея в своем распоряжении столь щедрую природную одаренность, он, как мифический Протей, принимал на протяжении своей жизни самые разные, порой причудливые образы.
Самой значимой заслугой графа Толстого в русской литературе я считаю тот факт, что, вылепив образы героев своего главного произведения – романа «Война и мир», – он впервые в отечественной литературе дал русскому человеку достойные примеры для подражания. «Выбери себе героя и следуй ему. Мой герой – Пушкин», – эти известные слова Валерия Брюсова о том же. Любому человеку, особенно молодому, нужен пример: хочу быть как Одиссей, как Ахилл, как Наполеон Боунапарте, для девушек – как Жанна д’Арк, в советское время – как Павка Корчагин…
Давайте посмотрим, каким примерам предлагали следовать вольно или невольно великие русские писатели начала XIX века – а других у нас к тому времени не было – до Толстого. Не будем вспоминать фонвизинского Недоросля – зайдем с козырей. «Гламурный подонок» Онегин – профессиональный бездельник, высокомерный циник, презрительно отвергший искренние чувства Татьяны и от скуки на дуэли застреливший друга. Настоящий ницшеанец, «сверхчеловек» и отпетый негодяй Печорин, для которого своя жизнь копейка, чужая – полушка, погубивший от скуки невинную Бэлу и опять же на дуэли застреливший несчастного Грушницкого, и это, не упоминая его более мелкие злодейства. Срисованный с Отелло подлый убийца Арбенин и пустобрех Звездич из лермонтовского «Маскарада». Опять-таки отчаянный бездельник и пустослов, брюзжащий на все и на всех, как жалкий старикашка, Чацкий, чье горе происходит вовсе не от ума, а от слабоволия, о чем писал ещё Фёдор Сологуб.
Дальше – хуже. Появляется гениальный Гоголь и выдает такую коллекцию уродов из современного ему российского паноптикума, что впору в петлю лезть. Сумасшедший Поприщин, несчастный, обиженный всеми Акакий Акакиевич, вечно пьяный майор Ковалёв, которому в приступе белой горячки чудится, что от него сбежал его собственный нос. Хвастун и мелкий жулик Хлестаков, коллекция пресмыкающихся перед ним чиновников из безымянного уездного городка. Проходимец Чичиков, сладенький полубезумный мечтатель Манилов, врун и грубиян Ноздрёв, мрачный хам Собакевич, скряга Плюшкин, идиотка Коробочка. Неплохо? Один из редких убедительных светлых образов у Гоголя – Тарас Бульба… Но! Он жил два века тому назад, а теперь таких нет: Гоголь их не видит.
Потом появляются малохольные расхлябанные интеллигенты Тургенева и его знаменитые мечтательные идеалистки – «тургеневские девушки», лишенные живой плоти и крови. Пародийный Обломов Гончарова в паре с бездушной немецкой машиной Штольцем. О Достоевском лучше совсем помолчать: хорошо, что он нашел своего князя Мышкина и Алёшу Карамазова, но вокруг них – сонмища бесов. «Новые люди» – упертые сектанты-нигилисты, очень схематически нарисованные, из «Что делать?» Чернышевского, живые последователи которых уничтожили историческую Россию. Эдуард Лимонов в одном из своих эссе очень метко назвал все это «трупным ядом XIX века». А молодому-то человеку, по известному выражению Маяковского, «делать жизнь с кого»? С Онегина, Печорина, Чацкого или с Акакия Акакиевича с Хлестаковым? Может быть, с Обломова? Или лучше все-таки со Штольца? Ну не с Ноздрёва же, в конце концов!
И вдруг в 1865–1866 годах параллельно с жестоким криминальным триллером Достоевского «Преступление и наказание» выходит Толстой с живыми непридуманными героями, прообразы некоторых из них к моменту публикации первых глав «Войны и мира» состарились, но еще не покинули этот бренный мир. Там один краше другого: мужественный, как Патрокл, Андрей Болконский, его благородный, старых правил отец; «мудрое дитя» Пьер Безухов; бесшабашно храбрый подобно Ахиллу Николай Ростов; многотерпеливый русский солдат Платон Каратаев (в «Илиаде», кроме «презрительного», по определению Жуковского, хромоногого Ферсита, простолюдины не выведены, сравнить не с кем). Сам Толстой, по личному признанию, считал, что написал русскую «Илиаду», – и был, без сомнения, прав.
Женские образы выписаны хуже, что объясняется, на мой взгляд, предвзятым патриархальным взглядом Толстого на слабый пол. Наташа Ростова – это по сути своей пародия, потому что автор видит в ней только и исключительно самку, молодую «телку», которая, созрев, оголтело мечется в поисках самца. Посудите сами: Наташа не читает книжек, не думает мыслей, не ходит в оперу на Россини, даже не читает французских романов! Только дискотеки, пардон, балы… Разве все молодые девушки таковы? Расчетливая проститутка Элен Курагина выписана великолепно, но это опять же из ненависти к женщинам, хотя – мои аплодисменты!!! – она живее всех живых. В жизни Толстой точно так же с непременным домостроевским хамством третировал собственную несчастную супругу Софию Андреевну, в девичестве Берс, на которой женился по меркантильным соображениям. Но не будем придираться! Галерея положительных героев – это беспримерный прецедент!
Я знаю еще только одного русского писателя, создавшего образы русского человека той эпохи, на которого не стыдно было быть похожим: это Николай Лесков с его очарованным странником, тупейным художником, архиереем из «На краю света» и Левшой. Но почему же Лев Толстой смог создать целый ряд таких рельефно выписанных, выпуклых и правдивых «положительных» образов? Конечно же, потому что он сам был настоящим без всяких кавычек героем, что доказало его участие в Кавказской войне и обороне Севастополя и в целом бОльшая и лучшая часть его жизни. Но кроме этого – что просто потрясает! – Лев Толстой был образованнейшим человеком своего времени: он хорошо играл на фортепиано, знал всю музыку от Баха и Генделя до Вагнера, свободно говорил на французском и немецком, выучил затем английский, древнегреческий и латынь, разговаривал на татарском, турецком, болгарском, понимал итальянский, польский, чешский, сербский, переводил с этих языков. Даже если эти сведения несколько преувеличены, их основа верна: в этом убеждаешься, читая как художественные произведения, так и публицистику Толстого. Что, с другой стороны, не помешало ему одно время вести разгульный образ жизни и в 1854 году проиграть в карты дом-усадьбу в своем поместье! «Широк человек, я бы сузил» … Не забудем упомянуть, что «фактурный» граф практически не знал отказов в близости с ним от женщин, что роднит его с такими фигурами века, как Вагнер и Лист.
Но и это еще не всё! Лев Толстой был образцовым помещиком, проявлявшим большую и искреннюю заботу о благополучии своих крестьян. Он был мировым судьей, разрешая возникавшие между мужиками споры, он открыл школу для крестьянских детей, в которой в том числе преподавал лично. «Такого бы нам в цари!» – мечтали, наверное, многие его современники. Вспомним приведенные выше слова Суворина: «Два царя у нас: Николай II и Лев Толстой». Думается, что если бы все помещики или хотя бы половина были такими, то зачем нужна революция? Тем более после отмены крепостного права в 1861 году… И тем не менее именно Толстой во вторую половину своей жизни стал одним из поджигателей этого рокового пожара, чему так радовались «бесы» во главе с Ульяновым-Лениным, рукоплеща его «подрывной» публицистике: «Лев Толстой – зеркало русской революции».
Что привело Толстого к революционным мыслям? Я полагаю, с одной стороны, невозможность достучаться до власти, о чем ниже, с другой – гордыня. Будучи настолько совершенным человеком, которому было доступно все человеческое и даже больше, Толстой почувствовал себя немножко «богом». А может быть, и не немножко. Во всяком случае, пророком – представителем Господа Бога на Земле здесь и сейчас. Но главная трагедия России в том, что его можно было бы остановить, и это мог бы сделать один-единственный человек, который этого не сделал. Император Николай Александрович Второй. Лично. Или, пожалуй, Иоанн Кронштадтский, называвший Толстого «еретиком, превзошедшим других еретиков», но так ни разу и не встретившийся с ним, чтобы хотя бы посмотреть друг другу в глаза. Так же, к слову, и с Достоевским, с которым Толстой так ни разу и не поговорил, хотя, казалось бы, что мешало?
Был такой трагикомический случай. Как-то в Туле полицмейстеры арестовали женщину-врача, некую Холевинскую, распространявшую подпольно напечатанный запрещенный труд Толстого «В чем моя вера». Лев Толстой обратился к министру внутренних дел Горемыкину и министру юстиции Муравьёву с просьбой арестовать его как автора идей и брошюры, а Холевинскую выпустить. В ответ – гробовое молчание. Чем это молчание закончилось в 1917–1918 годах, мы все прекрасно знаем: подвалом Ипатьевского дома для Николая Второго и его семьи и гибелью Православной русской цивилизации для всех остальных заинтересованных лиц. Не хотелось бы повторения этих уроков, правда?
Толстой написал четыре приватных письма и одно публичное к Николаю II, все – исключительно по делу, защищая невинно обиженных властью. А до этого – два Александру III, одно – Александру II по поводу обыска в его отсутствие у него в поместье в школе для крестьянских детей в 1862-м; всё с тем же печальным результатом – ему никто не соизволил ответить как юродивому, да на самом деле – хуже, чем юродивому (подробнее, можно прочитать тут). Единственный случай устного ответа, переданного через третьих лиц, был, когда Александр III просил сообщить Толстому, просившему в 1881 году не казнить из христианских соображений убийц императора Александра II, что он «простил бы тех, кто покушался на него, но убийц своего отца он простить не может». И все же что помешало новому русскому императору организовать личную встречу с всемирно известным русским писателем? Гордыня?
В 1905 году один из почитателей Толстого и его посетителей в Ясной Поляне превосходный русский поэт Константин Бальмонт написал пророческие строки: «Кто начал царствовать Ходынкой, закончит, встав на эшафот». С посещением Бальмонтом Ясной Поляны связан и комический случай. Приехав к Учителю, Бальмонт, конечно же, стал читать Толстому свои восторженные «символистские» стихи, на что мэтр хохотал в голос. Бальмонт впоследствии сделал где-то поистине гениальную запись: «старик ловко прикидывался, что ему не нравятся мои стихи!». В результате своеобразной «христианской», в его собственном понимании, проповеди, в ходе которой Лев Толстой дошел до того, что отрицал чудеса, описанные в Евангелиях, божественное происхождение Христа и необходимость для христианина церковной жизни, в феврале 1901 года он был официально отлучен от Православной церкви, но не анафематствован (подробно здесь) . То есть общение с ним для православных христиан не запрещалось, и графу оставлялась возможность путем покаяния вернуться в лоно Св. Православной церкви, где он был некогда крещен. К сожалению, пребывая до конца своих дней жертвой собственной гордыни, он этой возможностью не воспользовался. Чем-то церковный процесс над Толстым напоминает знаменитый процесс над Сократом, обвиненном в неверии в тогдашних эллинских богов и в растлении юношества верой в пресловутого «демона», только православный суд оказался намного гуманнее афинского демократического.
После акта отлучения графа от церкви произошел один забавный, но весьма поучительный случай. Толстой прогуливался в праздничный день в Хамовниках, и в какой-то момент из храма со службы стали выходить люди. Весть об отлучении писателя-ересиарха провозглашали тогда с амвонов. И вот один из прихожан, только что на проповеди услышавший вместе со всеми остальными указанные новости, опознал графа в лицо и, указуя на него перстом, возопил: православные, вот он сатана в человечьем обличье! Прихожане побежали в сторону Толстого с очевидной целью расправы над ним, и он – герой обороны Севастополя, артиллерист, не гнувшийся под английскими и французскими пулями, – был вынужден обратиться в позорное бегство. Спас его от неминуемой гибели… казачий разъезд, случившийся на его счастье. Но даже и этот знак Толстым был не понят. В результате великий человек ушел нераскаянным, а спасти Россию от большевицких орд в 1917-м казачьи разъезды уже, к нашему общему несчастью, не смогли…
