Михаил Врубель: «Этих дымных глаз непреклонная мука»

Сто семьдесят лет назад, 17 марта (5-го по старому стилю) 1856 года, в Омске в офицерской семье родился Михаил Александрович Врубель (1856–1910), будущий великий художник русского модерна. Врубель и есть русский модерн: он был живописцем, графиком, скульптором, сценографом, писал иконы и фрески, иллюстрировал книги, работал в разных жанрах декоративно-прикладного искусства. Славой при жизни обделен не был, но признание получил слишком поздно, когда боролся с тяжелой душевной болезнью и не смог победить ее. В советское время его не запрещали, но и не пропагандировали – «декадент». Сейчас это классик.

Тридцатидевятилетний поэт Георгий Шенгели 27 июля 1933 года написал стихотворение:
Нефтяные радуги и павлиньи
Переливы спектров идут на убыль:
Яды тусклые ползут в анилине,
И уже навек умирает Врубель.

Смуглый перламутр льдов абсолютных,
Объярь и опалы цейлонского рая
Задыхаются в пленках скудных и мутных,
Выцветая, обманывая, выгорая.
Мазков драгоценных гранные караты
Обволакивает душный защитный хаки,
Чтобы с грунтом слился Демон крылатый,
Чтобы бунт утонул в желчи и мраке.

Друзья! Мы – последние, кто видали
Этих дымных глаз непреклонную муку,
Этих крыл остывающие эмали
И захлестнутую на локоть руку!

Через два года стихотворение было напечатано в сборнике «Планер» (1935), еще через четыре в «Избранных стихах» (1939) – на сей раз под заглавием «Врубелевский зал». Убежден, что эта правка – цензурная или автоцензурная. Дескать, сходил поэт в музей, посмотрел на картины Врубеля, вдохновился и изложил свои впечатления в стихотворной форме. Содержание, правда, не советское, не зовущее к труду и борьбе, но в первой в мире стране победившего социализма трудящиеся имеют право приобщиться ко всем ценностям отечественной и мировой культуры, а классовое сознание поможет им сделать правильные выводы – под мудрым руководством большевистской партии.

Возможно, стихотворению действительно предшествовало посещение автором Третьяковской галереи, потому что в нем сразу узнается самая знаменитая, знаковая картина Врубеля – «Демон сидящий» (1890). 

Лучшая ли это картина Врубеля? Не берусь судить, ибо не знаю критериев, но в сознании массового зрителя все остальные картины Врубеля она затмила. Кто из нас ее не помнит? Например, я помню из «Детской энциклопедии». А ведь у Врубеля были еще «Демон летящий» (1899) и «Демон поверженный» (1902) … 

Шенгели не надо было специально идти в Третьяковскую галерею, чтобы «вдохновиться» на написание стихотворения. Когда безумный и ослепший Врубель 14 апреля (1-го по старому стилю) 1910 года умер в петербургской больнице Бари на 5-й линии Васильевского острова – 

И уже навек умирает Врубель – 

шестнадцатилетний керченский гимназист Георгий Шенгели успел глубоко погрузиться в его мир. В мир не только одного конкретного художника Михаила Александровича Врубеля, но в весь мир модерна, в мир Серебряного века, который без Врубеля непредставим. Без любого другого великого художника этот мир был бы беден и тускл. Без Врубеля он просто не существует.

Нефтяные радуги и павлиньи
Переливы спектров идут на убыль:
Яды тусклые ползут в анилине,
И уже навек умирает Врубель.

Смуглый перламутр льдов абсолютных,
Объярь и опалы цейлонского рая
Задыхаются в пленках скудных и мутных,
Выцветая, обманывая, выгорая.

Это не просто палитра, не просто описание цветовой гаммы! Это портрет эпохи, причем с точной привязкой ко времени:
 
Друзья! Мы – последние, кто видали
Этих дымных глаз непреклонную муку,
Этих крыл остывающие эмали
И захлестнутую на локоть руку!

Что за ерунда? Каждый может посмотреть на картины Врубеля – в музее, в альбоме, да хоть на открытке… Шенгели имел в виду другое – его поколение было последним, которое застало живого Врубеля, для которого он был современником, а не экспонатом Врубелевского зала. Эти стихи – не о музее. Они – о неотъемлемой части жизни и души поэта. Через тридцать шесть лет после смерти Врубеля «седой и согбенный, прочитавший все книги» Георгий Шенгели вспоминал: 

«Когда мне было лет 17 и я только начинал писать стихи, буквально изнемогая от ощущений и мыслей, хлынувших в меня со страниц Верлена и Бодлера, Верхарна и Готье, Ницше и Пшибышевского, не говоря уже о русских модернистах, я “сошел с ума” от поэмы Брюсова “Искушение”. Она абсолютно совпала с моими полудетскими томленьями и тревогами, с мучительными поисками “смысла жизни”, “категорического императива”, “границ познания” … Я в два прочета выучил поэму наизусть (помню до сих пор) и часами бормотал ее, сидя на утесах горы Митридат или выгребая в крошечной шлюпке, “Тузике”, против зыби Керченского пролива».

Шенгели назвал второе знаковое имя русского модерна – Валерия Брюсова – неотделимое от имени Врубеля. Как модерн в изобразительном искусстве, точнее, в изобразительных искусствах, немыслим без Врубеля, так модерн в словесных искусствах немыслим без Брюсова. Читатель может усмехнуться: дескать, автор по любому поводу и даже без повода вспоминает своего любимого героя. Но тут лучшего повода не придумать. Самый знаменитый портрет Брюсова – и вообще один из самых знаменитых портретов Серебряного века – написан Врубелем. Это его последняя работа, прощальная. Совпадение?

Сделать портрет Брюсова Рябушинский «решил предложить Врубелю». Так вспоминал сам Валерий Яковлевич в превосходном очерке «Последняя работа Врубеля». Почему Врубелю – именно Брюсова? Почему Брюсова – именно Врубелю? Для того, чтобы поддержать угасавшего и слепнувшего великого художника? Не знаю. Во всяком случае, «попадание» оказалось предельно точным. Брюсова рисовали многие, но ни один портрет даже близко не сравнится с врубелевским. Уже сто двадцать лет читатели Валерия Яковлевича представляют себе его облик именно по врубелевскому портрету.

Глядя сегодня на этот портрет, мы с трудом можем себе представить… нет, не можем себе представить, что его писал человек неизлечимо больной и психически, и физически. При первой встрече в московской психиатрической лечебнице доктора Фёдора Усольцева в Петровском парке художник произвел на свою модель впечатление не просто сумасшедшего, но совершенной развалины: «хилый, больной человек в грязной, измятой рубашке», ходивший «неверной, тяжелой походкой, как бы волоча ноги». Во время разговоров после сеансов, которых, по словам Брюсова, было «очень много» (он сам выделил эти слова), Врубель постоянно заговаривался, пересказывал, что вещают преследующие его «голоса», вплоть до… Робеспьера. Иногда добавлял: «Да, может быть, это все – галлюцинации». Скорее для утешения собеседника, ибо сам голосам верил.

Самое удивительное в истории этого портрета – рука художника. «Не только неверна и затруднена была его походка, но и папиросу он держал в руке нетвердо. Но едва рука Врубеля брала уголь или карандаш, она приобретала необыкновенную уверенность и твердость. Линии, проводимые им, были безошибочны». «Хилый больной человек», Врубель «словно не чувствовал никакой усталости: он способен был работать несколько часов подряд». И только по «усердной просьбе» измученной модели – Брюсов был на семнадцать лет моложе и в добром здравии! – «соглашался сделать перерыв и выкурить папиросу».

Потом произошла трагедия, в которую сегодня поверить особенно трудно. Смотря на врубелевский портрет, мы понимаем, что это если не совершенство – которого, по словам Сальвадора Дали, не следует бояться, потому что его все равно не достичь, – то шедевр. А ОН БЫЛ ЛУЧШЕ.

В сеансах случился перерыв: Брюсову надо было съездить в Петербург. Вернувшись, он увидел то, что повергло его в отчаяние. Портрет был написан углем. «Утром, в день моего приезда, Врубель взял тряпку и, по каким-то своим соображениям, смысл весь фон… Попутно, при нечаянном движении руки, тряпка отмыла и часть головы… Благодаря этому на портрете осталось как бы одно лицо, без головы. Впоследствии знатоки находили в этом глубокий смысл, восхищались этим, утверждая, что таким приемом Врубель верно передал мою психологию: поэта будто бы “показного”. Но, увы! Эта “гениальная черта” обязана своим происхождением просто лишнему взмаху тряпки».

Врубель хотел доработать портрет, но уже не мог – руки перестали слушаться. «Я знал, чем портрет был и чем он мог бы быть, – с горечью писал Брюсов. – У нас остался только намек на гениальное произведение». Может, это только намек… Но и произведение – гениальное.

«После этого портрета мне других не нужно, – заключил Валерий Яковлевич свой очерк. – И я часто говорю, полушутя, что стараюсь остаться похожим на свой портрет, сделанный Врубелем». Оригинал из собрания Рябушинского со временем перекочевал в Государственную Третьяковскую галерею, где и хранится по сей день – во Врубелевском зале или нет, я не проверял. Репродукция всегда висела в кабинете Брюсова. Ее можно увидеть и сегодня – если зайдете в московский Музей Серебряного века, он же Дом Брюсова, на проспекте Мира, 30.

Врубель успел увидеть – в прямом смысле слова «увидеть» незадолго до того, как полностью ослеп, первый номер журнала «Золотое руно» с воспроизведением портрета и с адресованными ему стихами Брюсова:
От жизни лживой и известной
Твоя мечта тебя влечет
В простор лазурности небесной
Иль в глубину сапфирных вод.

Нам недоступны, нам незримы,
Меж сонмов вопиющих сил,
К тебе нисходят серафимы,
В сияньи многоцветных крыл.

Из теремов страны хрустальной, –
Покорны сказочной судьбе,
Глядят, лукаво и печально,
Наяды, верные тебе.

И в час на огненном закате,
Меж гор предвечных видел ты,
Как дух величий и проклятий
Упал в провалы с высоты.

И там, в торжественной пустыне,
Лишь ты постигнул до конца –
Простертых крыльев блеск павлиний
И скорбь эдемского лица!

Желающие могут сравнить это со стихами Шенгели.

Михаил Врубель, как и Валентин Серов, не дожил до революции и эмиграции, поэтому в годы советской борьбы с декадентством его не «отменили», как Сомова, Бакста или Рериха. Вспоминали Врубеля редко, но вспоминали, особенно благодаря Лермонтову – не только по «Демону», но и по хрестоматийному «Печорину на диване». 

И по портрету Брюсова, который даже у правоверных советских поэтов вроде благополучно забытого Якова Городского вызывал весьма неожиданные рифмы:

Мы в прах былое наше рубим,
Но ты нам дорог, и таким,
Каким тебя рисует Врубель,
Мы крепко в памяти храним.