«…О значении Константинополя и проливов»: Россия вступает в Великую войну
Доктор политических наук, доктор философии (Ph.D.), кандидат исторических наук, профессор университета Такусёку (Токио), ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН (Москва), член-учредитель Национального союза библиофилов (Россия)
1 августа (19 июля по старому стилю) 1914 г. Германия объявила России войну. Историю пишут победители, поэтому агрессором оказывается не тот, кто первым начал, а тот, кто проиграл. Ни Германия, ни Россия не попали в число победителей Великой войны, которую будут называть «Второй Отечественной», «империалистической», «мировой», наконец, Первой мировой. Почему Германия объявила войну России?
Говорить о России применительно к Великой войне и легко и трудно. Легко из-за обилия документов, написанных по-русски, что исключает ошибки и «трудности перевода», хотя у дипломатов особый язык – витиеватый и двусмысленный. Трудно – потому что это наша страна, наше прошлое, к которому нельзя относиться равнодушно. События отечественной истории породили тьму нелепых фантазий, беспочвенных утверждений и откровенных фальсификаций, с которыми необходимо бороться на основании документов, установленных фактов и методов исторического исследования.
В начале ХХ в. Россия вела такую же империалистическую политику, как и другие великие державы. После большевистской революции за границей ее попытались представить почти что главным агрессором. Советская историография, возлагавшая на свергнутый режим ответственность «за всё», не возражала. Потом вектор поменялся: «царская» политика осуждалась, но не так резко, как действия других стран. Такая тенденция сохраняется и сегодня, когда некоторые сочинители пытаются представить Россию жертвой обстоятельств или зловещего «всемирного заговора», видимо, думая, что так «патриотичнее».
В поэме Андрея Белого «Христос воскресе» (1918) есть такой персонаж:
Просунулась спина
Очкастого, расслабленного
интеллигента.
Видна, –
Мохнатая голова,
Произносящая
Негодующие
Слова
О значении
Константинополя
И проливов
Какое отношение это имеет к Великой войне?
После поражения в войне с Японией в 1905 г. министром иностранных дел России стал умный, энергичный и авантюрный Александр Извольский. Его главными целями были заключение союза с Англией и Францией против Германии и обеспечение контроля над проливами Босфор и Дарданеллы, соединяющими Чёрное море со Средиземным. По Лондонской конвенции 1841 г., которую подписали Великобритания, Россия, Франция, Австрия и Пруссия, проливы были закрыты для прохода чьих-либо военных кораблей в мирное время. За турецким султаном сохранялось право разрешать проход легких военных кораблей, состоящих в распоряжении посольств дружественных стран; режим проливов во время войны конвенцией не оговаривался. За ее выполнением следила Англия, стремившаяся не допустить Россию в Средиземное море, что помешало черноморской эскадре принять участие в русско-японской войне.
В начале ХХ в. Россия превратилась в сильнейшую державу на Чёрном море, и ей стало тесно в его пределах. Планы десанта на Босфоре обсуждались в высших сферах, но не были осуществлены из-за неминуемого конфликта с Лондоном. Оставалась мечта о дне, когда «славянский стяг зареет над Царьградом», как писал Валерий Брюсов. Память о киевском князе Олеге, прибившем в знак победы свой щит к вратам Царьграда в 907 г., превратилась в политический императив.
Значение черноморских проливов не ограничивалось сферами военной стратегии или государственного престижа. Статистические данные о российском экспорте наглядно показывали их экономическое значение. Не меньшее значение проливы имели для Берлина. «Для германского империализма, приобретавшего благодаря Багдадской железной дороге господствующее положение в Малой Азии, – отметил историк Н. П. Полетика, – захват Босфора и Дарданелл царизмом был бы ударом, прерывающим связь метрополии с хинтерландом (зона влияния. – В. М.). Великий путь Гамбург-Багдад прерывался в самом тонком и чувствительном месте. С другой стороны, для царской России, стремившейся к проливам, установление в них германского господства, гораздо более непосредственного и прямого, чем английское или французское, – ибо железная дорога более осязательное средство империалистической экспансии, чем самая регулярная судоходная линия, – было не менее сокрушительным ударом».
Полетика показал, как завязывался узел будущего конфликта. «Австро-германская позиция в восточном вопросе сводилась к тому, что Германии был нужен Константинополь как центральный пункт линии империалистической экспансии Берлин-Багдад, которая проходила по балканским странам. Австрия претендовала на западную часть Балканского полуострова, чтобы получить выход к Салоникам. В общей сложности австро-германская позиция одновременно исключала царскую Россию и из Константинополя, и с Балкан. Это приводит к тому, что в Петербурге постепенно зреет убеждение, что дорога в Константинополь идет “через Берлин в Вену”, т. е. через разгром Австрии и Германии».
Союза с Францией и Англией Извольский добился – антигерманское «сердечное согласие» окончательно оформилось в 1907 г. Зато с проливами он потерпел фиаско, переоценив как свою сделку с австрийским министром Эренталем, так и дружественность Лондона. Самолюбивый министр воспринял поражение в боснийском кризисе (ссылка на статью про Сараево) не как дипломатический провал, но как личное оскорбление. В 1909 г. он решил уйти в отставку и попросился на пост посла в крупной европейской столице, который считался более важным и престижным, чем пост министра. В следующем году появилась вакансия в Париже, куда Извольский и отправился.
Его преемником стал товарищ (заместитель) министра Сергей Сазонов, человек неглупый, но без твердых взглядов и опыта самостоятельной работы. Сергей Витте заметил: «Если бы Сазонов не был свояком Столыпина, он закончил бы карьеру посланником в Мюнхене». Сазонов тоже был сторонником Антанты и противостояния Тройственному союзу, о чем заявил британскому послу: «Союз с Англией – альфа и омега моей политики. Жалею только, что не я подписал его. И завидую Извольскому, поставившего под ним свою подпись».
В начале декабря 1913 г. Сазонов представил царю секретный доклад, в котором доказывал политическую обреченность Османской империи и необходимость взять под контроль Босфор и Дарданеллы. «Проливы в руках сильного государства – значит полное подчинение экономического развития всего юга России этому государству. Тот, кто владеет проливами, получит в свои руки не только ключи от Чёрного и Средиземного моря – он будет иметь ключи для поступательного движения в Малую Азию и для гегемонии на Балканах». Отклонив проекты демилитаризации и нейтрализации проливов, которые не давали России преимуществ, Сазонов настаивал на разработке программы политических и военных мер для осуществления экспансии.
Особый интерес представляет следующий пассаж: «Вопрос о проливах едва ли может выдвинуться иначе, как в обстановке общеевропейских осложнений». В переводе на язык практической политики это означает, что взять проливы под контроль Россия сможет только в результате европейской войны, но не отказывается от своего намерения. Именно с такой точки зрения министр проанализировал существующий расклад сил: «Последние («общеевропейские осложнения». – В. М.), если можно судить по нынешним условиям, застали бы нас в союзе с Францией и возможном, но далеко не обеспеченном союзе с Англией, или же при доброжелательном нейтралитете этой последней. На Балканах мы, в случае общеевропейских осложнений, могли бы рассчитывать на Сербию, а, может быть, и на Румынию». Главными противниками он назвал Австрию и Болгарию.
Одобрив доклад, царь велел созвать Особое совещание по данному вопросу, которое состоялось 21 (8) февраля 1914 г. при новом главе Совета министров. 13 февраля / 31 января Николай II неожиданно отправил в отставку осторожного и умного Владимира Коковцова и заменил его на престарелого консерватора Ивана Горемыкина, занимавшего этот пост в 1906–1908 гг. Перехваченные и расшифрованные в русском МИД донесения французского посла зафиксировали столичные слухи о том, что «в восточном кризисе понадобятся люди активные или, по крайней мере, решительные», что новый премьер «разделяет мнение великого князя Николая (Николаевича-младшего. – В. М.) и Гартвига» (посланника в Сербии) и «является одним из наиболее верных сторонников союза с Францией», а «положение министра иностранных дел будто бы поколеблено».
Сазонов выступал за силовое решение проблемы не менее активно, чем Николай Николаевич и Гартвиг, и царь одобрил его позицию. Предварительно прочитанный всеми участниками Особого совещания доклад возражений не вызвал, включая положение о том, что «борьба за Константинополь вряд ли возможна без общеевропейской войны». Разговор получился деловой: результатом стали конкретные предложения по подготовке к захвату проливов. Хотя такая перспектива обсуждалась ранее, впервые обсуждение закончилось не только признанием желательности силового решения, но и выработкой мер по подготовке к нему.
Известие об убийстве в Сараево наследника австрийского престола Франца-Фердинанда было встречено в России со смешанными эмоциями. «Теперь, когда первое чувство ужаса улетучилось, – писал из Петербурга британский посол, – общим впечатлением является, по-видимому, чувство облегчения, что от престолонаследия устранена столь опасная личность». Российские послы в странах Тройственного союза назвали убийство «гнусным злодеянием». Даже Гартвиг в депеше из Белграда употребил то же определение. Царь и министры принесли положенные соболезнования, но их волновало другое.
Сазонов посоветовал сербам проявлять «крайнюю осторожность» и добился согласия царя на продажу им 120 тысяч винтовок, а Вену предупредил, что предъявление Белграду жестких требований «произвело бы в России очень плохое впечатление». «Ненависть к эрцгерцогу, – отметил Полетика, – легко преодолела у представителей господствующих классов царской России те монархические чувства, которые могло у них вызвать покушение на члена царствующего дома».
До предъявления Сербии австрийского ультиматума в связи с убийством Франца-Фердинанда позиция Петербурга была выжидательной. Она радикально изменилась после визита в Россию французского президента Раймона Пуанкаре и премьер-министра Рене Вивиани. Австрийский министр иностранных дел задержал вручение ноты в Белграде до отъезда гостей из Петербурга вечером 23 (10) июля, чтобы предотвратить возможность оперативных русско-французских консультаций, но перехитрил самого себя.
Пуанкаре использовал «визит вежливости», даты которого были согласованы еще в январе, для обсуждения ситуации с главным союзником. О чем говорили президент и самодержец 20 (7) июля в Кронштадте? Эту тайну они унесли в могилу (свита почтительно стояла в стороне), но вряд ли тратили время на обсуждение здоровья друг друга или красот Балтийского моря. Николай сказал, что «никогда не забудет столь твердых речей, какие держал тогда Пуанкаре». После войны президент признал, что в Петербурге получил телеграмму от посла в Берлине о готовности Германии поддержать австрийский ультиматум, после чего заявил: «Необходимо, чтобы Сазонов был тверд и чтобы мы его поддержали».
Россия рассчитывала на поддержку Франции против Австрии, но Пуанкаре придерживался не антиавстрийской, но антигерманской ориентации. Он с легким сердцем заявил, что Франция не возражает против обладания Россией Константинополем, а посол в Петербурге Теофиль Делькассе ранее прямо обещал поддержку в обмен на помощь для возврата Эльзаса и Лотарингии, захваченных в 1871 г. Германией. Разговоры первых лиц касались не только ситуации на Балканах, но и «осложнений» в масштабе континента. Они подтвердили «полную общность взглядов на различные проблемы, которые забота о всеобщем мире и европейском равновесии ставит перед державами», и верность «обязательствам, которые союз налагает на обе стороны».
Получив австрийский ультиматум, Сазонов на Совете министров предложил побудить Вену к отсрочке его исполнения и посоветовал Белграду «вручить свою судьбу решению великих держав». За этим последовали важные решения: «Предоставить военному и морскому министрам испросить высочайшее соизволение на объявление, в зависимости от хода дел, мобилизации четырех военных округов – Киевского, Одесского, Московского и Казанского, Балтийского и Черноморского флотов. Предоставить военному министру незамедлительно ускорить пополнение запасов материальной части армии. Предоставить министру финансов принять меры к безотлагательному уменьшению принадлежащих финансовому ведомству сумм, находящихся в Германии и Австро-Венгрии». Содержание не оставляло сомнений: в случае неуступчивости Австрии Россия готова решиться на войну, допуская участие в ней Германии.
Утром 25 (12) июля царь «изволил начертать» на протоколе состоявшегося накануне заседания «Согласен» и собрал министров. После речи Сазонова было решено со следующего дня «ввести на всей территории империи положение о подготовительном к войне периоде». Затем состоялся смотр войскам, на котором Николай II досрочно произвел юнкеров в офицеры. По столице поползли слухи о мобилизации. Сазонов подготовил для царя проект письма английскому королю Георгу V с надеждой на то, что обе страны «окажутся вместе на стороне права и справедливости», телеграфировал в Лондон послу: «При нынешнем обороте дел первостепенное значение приобретает то положение, которое займет Англия». И дал указания возвращавшемуся в Париж Извольскому. Провожавший его на вокзал французский посол вспоминал: «Поезда донельзя нагружены офицерами и солдатами. Это пахнет мобилизацией. Мы быстро обмениваемся впечатлениями, делаем одинаковый вывод: на этот раз – это война».
Положение «мобилизация – это война» считалось аксиомой. «Мобилизация – это объявление войны, – сказал начальник французского генштаба Буадефр в 1892 г. Александру III. – Мобилизоваться – значит заставить соседа сделать то же самое. Позволить мобилизовать на своей границе миллионную армию, не сделав одновременно того же самого, – значит лишить себя всякой свободы движений в дальнейшем и поставить себя в положение человека, который, имея в кармане револьвер, позволяет соседу приставить себе оружие ко лбу, не вынимая своего». Царь ответил: «Я именно так понимаю дело».
Речь шла о всеобщей мобилизации, когда войска покидают гарнизоны и выдвигаются к границе с вероятным противником. Такую мобилизацию против Германии одновременно в обеих странах предусматривало русско-французское военное соглашение. Начатый процесс не мог быть остановлен без того, чтобы не ввергнуть армию и страну в хаос. Более того, соглашение предполагало начать боевые действия одновременно с мобилизацией, без объявления войны. Гаагская конвенция 1907 г. о ведении войны делала этот формальный акт необходимым, а уклонившаяся сторона считалась агрессором. Общественное мнение посчитало бы агрессором державу, которая первой объявила войну. Задача была двоякой: не опоздать с началом мобилизации, чтобы не ставить под угрозу безопасность страны, и не спешить с объявлением войны, чтобы не выглядеть агрессором. Иными словами, сделать так, чтобы на тебя напали, но не застали врасплох.
Утром 24 (11) июля Сазонов пригласил к себе начальника генерального штаба генерала Николая Янушкевича. Вернувшись на службу, тот позвонил начальнику мобилизационного отделения генералу Сергею Добророльскому и приказал «принести через час все документы относительно подготовки наших войск к войне, в которых предусмотрено в случае необходимости объявление частичной мобилизации против одной Австро-Венгрии. Эта мобилизация не должна дать повода Германии усмотреть в ней какое-либо проявление враждебности по отношению к себе».
Вечером царь вызвал великого князя Николая Николаевича, Сухомлинова и Янушкевича. Военные настаивали на всеобщей мобилизации, указывая, что частичная ввергнет страну в хаос, если в течение суток не перейдет во всеобщую. У России не было мобилизационного плана для войны с одной Австрией, так как выступление Германии на ее стороне считалось автоматическим. Политическое решение о начале войны еще не было принято: Николай II понимал опасность конфликта с Германией, а Сазонов, не получивший гарантий от Англии, уговаривал монарха не спешить. 25 (12) июля царь согласился «объявить мобилизацию в случае перехода австрийскими войсками сербской границы, но не ранее, как через 24 часа после начала предмобилизационного периода» в полночь 26 (13) июля. Сомнений в том, кто будет главным противником, не было. Французский военный агент в Петербурге сообщил: «Военный министр подтвердил нам свою волю предоставить Германии возможную инициативу нападения на Россию».
28 (15) июля Австрия объявила войну Сербии. Николай телеграфировал Вильгельму: «Слабой стране объявлена гнусная война. Возмущение в России, вполне разделяемое мною, безмерно». Австро-Венгрия выступила агрессором, хотя ее армия была мобилизована лишь частично и против Сербии, а приготовления на российской границе в Галиции имели оборонительный характер.
Сазонов спросил Янушкевича, можно ли провести всеобщую мобилизацию тайно. Изумленный генерал ответил, что это невозможно. Генштаб заготовил два проекта высочайшего указа – о всеобщей и о частичной мобилизации, рекомендуя первую, – с которыми его начальник утром 29/16 июля отправился к императору. Уверенный в исходе, он заранее разослал телеграммы командующим военными округами: «30 (17) июля будет объявлено первым днем нашей общей мобилизации. Объявление последует установленною телеграммою». Николай II подписал оба указа. Янушкевич вручил Добророльскому указ о всеобщей мобилизации и отправил его к главам военного и морского ведомств, а также МВД, чтобы получить их необходимые по закону подписи под мобилизационной телеграммой. Получив подписи, генерал в девять вечера приехал на Центральный телеграф, где все было готово для рассылки документа в военные округа. Через час туда позвонил Янушкевич и приказал остановить процесс: вместо всеобщей объявлялась частичная мобилизация. Царь так решил после телеграммы кайзера, считавшего «вполне возможным для России остаться только зрителем австро-сербского конфликта, не вовлекая Европу в самую ужасную войну, какую ей когда-либо приходилось видеть».
Генералы и министры встретили решение в штыки и возобновили кампанию за всеобщую мобилизацию. 30 (17) июля к Николаю отправили Сазонова, который, как гласят документы, «доказывал, что война стала неизбежной, так как по всему видно, что Германия решила довести дело до столкновения. […] Поэтому лучше, не опасаясь вызвать войну нашими к ней приготовлениями, тщательно озаботиться последними, нежели из страха дать повод к войне быть застигнутыми ею врасплох. […] Наконец, государь согласился с тем, что при нынешних обстоятельствах было бы наиболее опасным не подготовиться вовремя к, по-видимому, неизбежной войне и потому дал свое разрешение приступить сразу к общей мобилизации».
Добророльский снова на Центральном телеграфе. «Все телеграфисты, – вспоминал он, – сидели у аппаратов, ожидая копии телеграммы, чтобы разослать во все концы Российской империи потрясающую весть о призыве русского народа. Спустя несколько минут после 6 часов в абсолютной тишине, царившей в зале, сразу застучали все аппараты. […] Дело было сделано. Отступление было невозможным. Начался пролог великой драмы». Германские дипломаты в Петербурге узнали о всеобщей мобилизации в десять утра на следующий день из расклеенных по городу афиш и сообщили в Берлин. Кайзер – не желая оказаться «человеком, который, имея в кармане револьвер, позволяет соседу приставить себе оружие ко лбу, не вынимая своего» – приказал объявить состояние «военной опасности» и предъявить России ультиматум: если в течение 12 часов всеобщая мобилизация не будет прекращена, Германия объявит свою. В полночь с 31 (18) июля на 1 августа (19) июля посол сообщил требование Сазонову. «На вопрос, равносильно ли это войне, посол ответил, что нет, но что мы к ней чрезвычайно близки». Срок ультиматума истекал в полдень 1 августа (19) июля. Уже к часу ночи посол получил из Берлина два варианта ноты об объявлении войны Германией и приказ вручить ее в 18 часов. Встреча состоялась в 19 часов. Посол трижды спросил Сазонова о возможности отмены мобилизации и после трех отрицательных ответов вручил ему ноту.
Внешние факторы не угрожали существованию России, но отказаться от Константинополя и проливов она уже не могла. Общественному мнению удалось внушить, что России необходимы именно они, но верховный главнокомандующий Николай Николаевич признал: «Одни мы захватить проливы не можем ни под каким видом». Англия и Франция вознамерились овладеть ими и взять их под «международный», т. е. фактически свой контроль, поставив Россию в равное с остальными державами положение. Как раз этого ее правящие круги старались избежать. То, что Россия получила вместо Константинополя и проливов, хорошо известно.
