Осип Мандельштам. Окруженный огнем столетий

В ночь со 2-го на 3-е, а по новому стилю с 14-го на 15-е января 1891 года в Варшаве, столице Царства Польского, в еврейской семье родился один из величайших мастеров русской поэзии, русского слова за всю историю его неизбывного бытия – Осип Эмильевич (Иосеф Хацкелевич) Мандельштам. А что вы хотите – империя не знает национальности: в ней, как и в храме Христовом, «несть ни еллина, ни иудея». Есть только общая речь – язык, объединяющий всех ее граждан, невзирая на происхождение, сословие, цвет волос и глаз. Сам поэт в высоких патетических строфах своих «Стихов о неизвестном солдате» в мучительном и кровавом 1937-м так поминал эту дату:
…И, в кулак зажимая истертый
Год рожденья с гурьбой и гуртом,
Я шепчу обескровленным ртом:
– Я рожден в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном,
Ненадежном году, и столетья
Окружают меня огнем.

Жизнь поэта разделилась на три неравные части: 
•    беззаботные и счастливые детство и юность, обеспеченная молодость; 
•    зрелые годы под покровительством одного из главных партийных бонз партии большевиков;
•    страшный – голодный и кровавый – закат 1930-х.

Так сложилось, что, будучи сыном еврейского купца первой гильдии, мастера перчаточного дела Хацкеля Беньяминовича (Эмиля Вениаминовича) Мандельштама (1856–1938), которому благодаря его состоянию законы Российской империи позволяли жить где угодно, а не только в убогих местечках черты оседлости, маленький Иосиф имел прекрасный жизненный старт, который заложил основы его будущего литературного успеха. Потому что дар даром, но образование, широкий кругозор – великое дело! А Иосиф благодаря семейному достатку имел избыток досуга для того, чтобы ознакомиться с мировой культурой. Причем не только проживая с шестилетнего возраста в столице Российской империи – средоточии литературной, художественной и театральной жизни огромной страны, но и путешествуя, живя подолгу за границей и получая там только и исключительно то образование, которое он сам считал для себя необходимым. 

Закончив в 1907 году в столице империи элитарное Тенишевское училище, уже в октябре того же года шестнадцатилетний юноша уезжает продолжать образование не куда-нибудь, а в тогдашнюю культурную столицу всего цивилизованного мира – в Париж! Три года Мандельштам слушает лекции в Сорбонне и в Гейдельбергском университете, расположенном в одном из самых живописных уголков Германии – на притоке великого Рейна – Неккаре. Посудите сами: возможен ли лучший карьерный старт для художника?

В Сорбонне на одной из лекций, посвященной французской поэзии, Мандельштам знакомится с Николаем Гумилёвым – поэтом, к тому времени еще не сформировавшимся, но который старше его на пять лет: в апреле 1908 года на момент знакомства ему уже 22 года. Они вместе увлеченно читают в подлиннике стихи Бодлера, Верлена, Леконта де Лиля и Артюра Рембо. По другой версии, изложенной здесь, знакомство двух в будущем великих русских поэтов произошло весной 1909 года в парижской квартире их старшего товарища – русского поэта, художника и мыслителя Максимилиана Волошина (1877–1932), прославившегося впоследствии своим многолетним коктебельским отшельничеством. 

Хотелось бы особенно подчеркнуть, что три русских литератора, не будучи при этом изгоями-политэмигрантами, имели замечательную возможность познакомиться друг с другом не в Саратове или в Самаре и не на Колыме, а на берегах Сены, и там дружить и общаться. Кроме этих троих в те же годы там же можно было встретить Мережковского с Зинаидой Гиппиус, Андрея Белого, да и многих других представителей российской богемы. Позже, в 1920-е, в том же Париже будут похожим образом встречаться в кофейнях Монмартра Эрнест Хемингуэй, Скотт Фицджеральд и Гертруда Стайн. Первые стихи Осипа Мандельштама, опубликованные им в сборнике «Камень», изданном в 1913 году (затем переиздан с изменениями и дополнениями в 1916-м и 1923 году), датированы 1908 годом, а следовательно, созданы им как раз в Париже в указанный выше период.

К 1911 году семья Мандельштамов несколько «обеднела», утратив возможность оплачивать проживание своего отпрыска в Париже, и Иосиф возвращается в блистательный Санкт-Петербург, поступает на романо-германское отделение историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета, где продолжает учиться чему хочет и как хочет вплоть до 1917 года. Университетский курс Мандельштам официально не закончил, да и нужно ли это было поэту? 

Тенишевский аттестат поэта не был блестящим, и чтобы беспрепятственно поступить в университет, где существовала квота на прием лиц иудейского вероисповедания, Мандельштаму пришлось креститься. Для крещения он выбрал разновидность протестантизма – методизм (подробности здесь). По сути же у Мандельштама, судя по его высказываниям в стихах, оставалось скорее иудейское отношение к Богу как к высшему, по большей части грозному и карающему Существу, унаследованное им из семьи. Обращений к милостивому Христу, Пресвятой Богородице или христианским святым и подвижникам в его творчестве мы не обнаружим. Мало того, известное стихотворение Мандельштама, посвященное Марине Цветаевой, начинается такими строками:
Не веря воскресенья чуду, / По кладбищу гуляли мы (полностью здесь). 

А как вам такое признание в стихах, датированных 1912 годом?
И думал я: витийствовать не надо. 
Мы не пророки, даже не предтечи, 
Не любим рая, не боимся ада 
И в полдень матовый горим, как свечи. 

Я склонен настаивать – вопреки многим исследователям жизни и творчества Осипа Мандельштама, которые пытаются приписать ему свои собственные религиозные взгляды, – на том, что он никогда и ни в коей мере не исповедовал никакую разновидность христианства, на что имел полное право. И что ничуть не умаляет его огромного поэтического дара. 
В столице Мандельштам знакомится с женой своего друга Николая Гумилёва Анной Ахматовой, бывшей в те дни как литератор на порядок популярнее своего супруга, с модным «королем поэтов» Александром Блоком и с Бенедиктом Лившицем, на тот момент еще футуристом, но который благодаря знакомству с творчеством Мандельштама и под его несомненным влиянием становится, напрочь отказавшись от футуризма, совсем другим поэтом (о Бенедикте Лившице здесь).

В ранних стихах Мандельштама – как и во всей его жизни – очень много детскости, едва ли не младенческого испуга от взрослой жизни, которая чревата безысходной печалью:
Только детские книги читать, 
Только детские думы лелеять, 
Все большое далеко развеять, 
Из глубокой печали восстать.

Я от жизни смертельно устал, 
Ничего от нее не приемлю, 
Но люблю мою бедную землю 
Оттого, что иной не видал. 

Я качался в далеком саду 
На простой деревянной качели, 
И высокие темные ели 
Вспоминаю в туманном бреду. 
1908

Именно в этом стихотворении очень много следов упомянутого Фёдора Сологуба, провозглашавшего среди прочего, что «живы дети, только дети, мы мертвы, давно мертвы». Здесь же и сологубовская усталость от жизни, и аллюзия на его знаменитые «Чертовы качели», которые, как и у Мандельштама, раскачиваются «в тени косматой ели».
Или такое:
Я блуждал в игрушечной чаще 
И открыл лазоревый грот... 
Неужели я настоящий 
И действительно смерть придет?
1911

Удивительно, что буквально с первых строк сборника слышна неутихающая тревога поэта, предчувствовавшего уже тогда приближение какой-то неведомой катастрофы, как в некоторых ранних драмах Метерлинка вроде «Смерти Тентажиля»: 
Когда удар с ударами встречается 
И надо мною роковой, 
Неутомимый маятник качается 
И хочет быть моей судьбой
…
И невозможно встретиться, условиться, 
И уклониться не дано. 
1910

Или:
Я вздрагиваю от холода – 
Мне хочется онеметь! 
А в небе танцует золото – 
Приказывает мне петь. 
…
Так вот она – настоящая 
С таинственным миром связь! 
Какая тоска щемящая, 
Какая беда стряслась! 

Что, если, вздрогнув неправильно, 
Мерцающая всегда, 
Своей булавкой заржавленной 
Достанет меня звезда? 
1912

И катастрофа действительно пришла – правда, спустя четверть века, но она оказалась поистине неотвратимой. Одно из любимых слов Мандельштама – «страх». Есть и «тоска», роднящая его с учителем Гумилёва, «царскосельским лебедем» – уже упомянутым Иннокентием Анненским.

Что можно сказать по ранним стихам Мандельштама о его политических взглядах? Многие уверяют, что их просто не было, – и я полагаю, что утверждающие это близки к истине. Однако интересно его отношение к Российской империи, очень точно и образно сформулированное им в одном из его небольших поэтических шедевров – «Петербургских строфах» 1913 года, посвященных Николаю Гумилёву:
Чудовищна, как броненосец в доке, – 
Россия отдыхает тяжело. 

А над Невой – посольства полумира, 
Адмиралтейство, солнце, тишина! 
И государства жесткая порфира, 
Как власяница грубая, бедна.

В отличие от своего друга и одно время соратника по акмеистическому «Цеху поэтов» Гумилёва, ощущавшего себя носителем русского православного мессианства, Мандельштам, без сомнения, ощущал себя прирожденным космополитом, гражданином мира. Его слова:

Не город Рим живет среди веков,
А место человека во вселенной 
1914
– не пустой звук, а честная исповедь еврея-полиглота, родившегося в Варшаве и прожившего первую половину своей жизни в предельно европеизированном Санкт-Петербурге и в самой Европе (Франции, Германии). Да, Мандельштам никогда не был русским патриотом, но он подарил нам на великолепном, первостатейном русском языке свой уникальный, по-детски внимательный и необычный взгляд на мир, за что мы, безусловно, на мой взгляд, должны быть ему благодарны.

Во второе издание «Камня» в 1916 году вошел один из самых знаменитых шедевров Мандельштама, навсегда обессмертивший имя поэта: 
Бессонница. Гомер. Тугие паруса. 
Я список кораблей прочел до середины: 
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный, 
Что над Элладою когда-то поднялся. 

Как журавлиный клин в чужие рубежи, – 
На головах царей божественная пена, – 
Куда плывете вы? Когда бы не Елена, 
Что Троя вам одна, ахейские мужи? 

И море, и Гомер – все движется любовью. 
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит, 
И море черное, витийствуя, шумит 
И с тяжким грохотом подходит к изголовью. 
1915

1917 год принес с собой события, полностью перевернувшие привычные политические декорации. Мандельштам, будучи тонким знатоком всемирной истории, по свидетельству всех, кто его знал, был совершенно аполитичен. Грубо говоря, он отдавал себе отчет в том, что в политике он мало что смыслит, однако политика как часть огромного исторического процесса заставляла вибрировать и его поэтический слух. Считается, что на приход к власти большевиков Осип Эмильевич очень чутко откликнулся в мае 1918 года, находясь в Москве, стихотворением с не вызывающим сомнения заголовком «Сумерки свободы», вошедшем затем в книгу стихов Tristia, увидевшую свет в 1922 году: 
Прославим, братья, сумерки свободы,
Великий сумеречный год!
В кипящие ночные воды
Опущен грузный лес тенет.
Восходишь ты в глухие годы, –
О, солнце, судия, народ.

Прославим роковое бремя,
Которое в слезах народный вождь берет.
Прославим власти сумрачное бремя,
Ее невыносимый гнет.
В ком сердце есть – тот должен слышать, время,
Как твой корабль ко дну идет.

Мы в легионы боевые
Связали ласточек – и вот
Не видно солнца; вся стихия
Щебечет, движется, живет;
Сквозь сети – сумерки густые –
Не видно солнца, и земля плывет.

Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий,
Скрипучий поворот руля.
Земля плывет. Мужайтесь, мужи.
Как плугом, океан деля,
Мы будем помнить и в летейской стуже,
Что десяти небес нам стоила земля.

Стихи, как всегда, превосходные, образы – яркие, слышится сочувствие к «народному вождю», принявшему на себя роковое бремя. И то правда: через три месяца после написания этих строк, 30 августа 1918-го, «народный вождь» был подстрелен после митинга на Заводе Михельсона, после чего начался «красный террор» и постепенный закат его политической карьеры. Бремя и впрямь оказалось роковым. Ну и про то, что большевики захотели «связать ласточек в легионы боевые» – т. е. поставить себе на службу творческую интеллигенцию, сказано великолепно. Образ ласточки вообще был для Мандельштама глубоко родственным. По данным исследователя творчества поэта, автор справочника «Словарь стихотворной речи Осипа Мандельштама», вышедшего в 1974 году, Д. Кубурлиса, образ ласточки, представленный в 15 (!!!) стихотворениях, – один из излюбленных у Мандельштама.

Тем не менее в большевицкой среде оказался поклонник поэтического дара Мандельштама, и это был не кто иной, как член политбюро ВКП(б) Николай Иванович Бухарин, которому еще и с 1934-го по 1937 год довелось поработать главным редактором «Известий». 

Усилиями Бухарина жизнь бедового беспартийного поэта Мандельштама при советской власти на протяжении довольно-таки длительного времени была более или менее сносной. И это же самое покровительство, когда Бухарин попал в опалу, вкупе с известным политическим памфлетом поэта «Мы живем, под собою не чуя страны…» в итоге привело Мандельштама к неминуемой и страшной гибели в пересыльном лагере Владивостока. Мандельштам пережил своего патрона, расстрелянного 15 марта 1938-го, чуть более чем на полгода. Однако не будем забегать вперед. На дворе 1920-е годы, Мандельштам создает шедевр за шедевром, в 1922 году выходит уже упомянутая книга стихов Tristia, в 1923-м – «Вторая книга», а также исправленное и дополненное переиздание «Камня». В периодике публикуются статьи поэта. 

Следует отметить, что впервые Мандельштам обратился за помощью к Бухарину в 1923 г. в связи с арестом в Петрограде брата Евгения. Об исключительно хорошем приеме и 20-минутной беседе с Бухариным затем подробно написал в письме отцу. Через два дня Николай Иванович сам приехал к поэту сообщить, что брат будет на днях отпущен. Действительно Осип Эмильевич был затем запросто принят Дзержинским, который предложил взять брата «на поруки». После чего, Бухарин способствует публикациям Мандельштама в журнале «Звезда».

В 1925 году вышла первая книга прозы Мандельштама «Шум времени», хотя в издательстве сочинение подверглось серьезному сокращению. Возник вопрос и о гонораре, но благодаря Бухарину и этот вопрос был улажен, что послужило серьезной поддержкой материального положения семьи Мандельштама. В 1928 году также при содействии Бухарина вышел сборник “Стихотворения”, которому суждено было стать последним прижизненным сборником поэта (прочесть можно здесь). Воспоминания о «любимце партии», подчеркивает Н. Я. Мандельштам, приводят к впечатляющему выводу: «Всеми просветами в своей жизни Осип Мандельштам обязан Бухарину». 

Осенью 1929 года Мандельштам поступил на службу в газету «Московский комсомолец». Поэт вел там «Литературную страницу». Стихи становилось печатать все сложнее, и Н. Бухарин предложил заниматься переводами, за счет которых ему и Надежде Яковлевне пришлось некоторое время жить. Благодаря Бухарину Мандельштаму была определена и писательская пенсия (статус пенсионера союзного значения в 41 год с формулировкой «за заслуги в области русской литературы». – Прим. авт.).

В общем и целом, благодаря покровительству Бухарина и даже некоторой дружбы с ним аполитичный Мандельштам не был включен в круг злостных «антисоветчиков», и худо-бедно мог существовать, а иногда даже и пожить: в 1930 году за госсчет съездил в Армению, написал об этом в стихах и в прозе. В том же 1930-м цикл его стихов об Армении публикует «Новый мир», а в 1933-м даже был издан отдельной книжкой сборник его путевых очерков под общим заголовком «Путешествие в Армению» (подробнее здесь).

Стихи Мандельштама в 1920–1925 годах становятся сложнее, их образность изощреннее, а с 1926-го по 1930 год поэт не написал ни одной поэтической строчки. Безупречным образцом поэзии Мандельштама 1920-х годов можно, наверное, признать эти стихи, датированные 1925-м:
Я буду метаться по табору улицы темной
За веткой черемухи в черной рессорной карете,
За капором снега, за вечным, за мельничным шумом…
Я только запомнил каштановых прядей осечки,
Придымленных горечью, нет – с муравьиной кислинкой,
От них на губах остается янтарная сухость.
В такие минуты и воздух мне кажется карим,
И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой,
И то, что я знаю о яблочной, розовой коже…
Но всё же скрипели извозчичьих санок полозья,
B плетенку рогожи глядели колючие звезды,
И били вразрядку копыта по клавишам мерзлым.
И только и свету, что в звездной колючей неправде,
А жизнь проплывет театрального капора пеной;
И некому молвить: «Из табора улицы темной…»

И, быть может, Мандельштам, как и некоторые из его поэтических собратьев, как его почти что ровесник Борис Пастернак (1890–1960), дожил бы до послевоенных лет и умер бы мирно на даче в подмосковном писательском Переделкине, но в ноябре 1933 года он написал широко известный ныне текст «Мы живем, под собою не чуя страны» с прямыми оскорблениями в адрес тов. Сталина. И ладно бы только написал, но Мандельштам зачем-то стал всем зачитывать свой новый шедевр и чуть ли не распространять его в списках. Зачем он это сделал, остается только гадать.

Пастернак, услышав от Мандельштама эти строки где-то в центре Москвы, по свидетельству кого-то из современников, сказал так:
– То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому.
Но этот «акт самоубийства» привел, как бы удивительно это ни звучало, всего лишь к трехлетней ссылке – сначала в пермскую Чердынь, потом по собственному выбору Мандельштама и его жены в Воронеж. Бухарин, узнав об аресте Мандельштама от его супруги, не поленился написать Сталину письмо, в котором есть такие строки:

«Дорогой Коба! <…> О Мандельштаме: он был недавно арестован и выслан. <…> Теперь я получаю отчаянные телеграммы от жены Мандельштама, что он психически расстроен, пытался выброситься из окна и т. д. Моя оценка Мандельштама: он – первоклассный поэт, но абсолютно несовременен; он – безусловно не совсем нормален; он чувствует себя затравленным и т. д. Т. к. ко мне все время апеллируют, а я не знаю, что он и в чем он “наблудил”, то решил тебе написать и об этом. Прости за длинное письмо. Привет. Твой Николай».

Затем последовала приписка:
«О Мандельштаме пишу еще раз (на обороте), потому что Борис Пастернак в полном умопомрачении от ареста Мандельштама, и никто ничего не знает».

Любопытна резолюция Сталина на оборотной стороне письма: «Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие...»

Мандельштам в 1934 году, можно сказать, отделался легким испугом. А вот уже падение самого покровителя поэта Николая Бухарина и его расстрел в марте 1938 года спровоцировали второй арест Мандельштама в ночь с 1 на 2 мая того же 1938-го, его осуждение по пресловутой 58 статье, п. 10, отправку на Дальний Восток и безвременную гибель в пересылочном лагере. Об этом написано очень много и детально – не вижу необходимости в сотый раз пересказывать одно и то же. 

У жертвы ГУЛАГа Мандельштама нет могилы парадоксальным образом точно так же, как и у придворного капельмейстера императора Священной Римской империи Вольфганга Моцарта. Можно порассуждать и о сходстве причин, но это увело бы нас в дебри.

Поэзия Мандельштама 1930-х годов еще более усложнилась даже по сравнению с совсем непростыми стихами 1920-х, и тем не менее в ней сохранились все признаки гениальности поэта: она и по сей день притягивает вдумчивого читателя и не отпускает его. Сохранила рукописи той поры вдова поэта Надежда Яковлевна (урожденная Хазина, 1899–1980), а некоторые стихи Мандельштама, рукописи которых были утрачены в ходе обысков и других перипетий, мы знаем благодаря тому, что она запомнила их наизусть, а затем в «мирное время» смогла записать их и тем самым донести до потомков.

Чуть меньше чем за два года до своей гибели, 1 февраля 1937 года, в Воронеже ссыльный поэт написал стихи, которые стали легендой, поколения читателей знают эти строки наизусть: 

Куда мне деться в этом январе?
Открытый город сумасбродно цепок...
От замкнутых я, что ли, пьян дверей? – 
И хочется мычать от всех замков и скрепок.

И переулков лающих чулки,
И улиц перекошенных чуланы,
И прячутся поспешно в уголки,
И выбегают из углов угланы.

И в яму, в бородавчатую темь
Скольжу к обледенелой водокачке,
И, спотыкаясь, мертвый воздух ем,
И разлетаются грачи в горячке –

А я за ними ахаю, крича
В какой-то мерзлый деревянный короб:
– Читателя! советчика! врача!
На лестнице колючей – разговора б!

Поэтический метод Мандельштама, по следам его собственных оценок, называют сгущением бытия: в его стихах присутствует неожиданное сопоставление несопоставимых, казалось бы, планов, образов и понятий. И все это могло бы быть мимо кассы, если бы не могучий дар и безупречное чувство вкуса гениального русского поэта.