Поэт Иван Суриков и «писатели из народа»
Доктор политических наук, доктор философии (Ph.D.), кандидат исторических наук, профессор университета Такусёку (Токио), ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН (Москва), член-учредитель Национального союза библиофилов (Россия)
5 апреля (24 марта по старому стилю) 1837 года – всего через несколько месяцев после гибели Пушкина – в семье крепостных крестьян графа Шереметьева Захара и Фёклы Суриковых родился сын Иван, которому суждено было стать поэтом и родоначальником целого литературного направления. Его стихи знают все, даже те, у кого фамилия Суриков ассоциируется с великим художником. Буквально ВСЕ. «Вот моя деревня, Вот мой дом родной, Вот качусь я в санках По горе крутой». Первый класс начальной школы. «Родная речь», если не букварь. Как же Суриков стал не только самым известным «писателем из народа», но его архетипом? Поговорим об этом сегодня, в его 189-ый день рождения.
5 апреля (24 марта по старому стилю) 1837 года (это верная, взятая из метрической книги дата, вопреки Википедии и другим источникам, указывающим 6 апреля (25 марта) 1841 года) – всего через несколько месяцев после гибели Пушкина – в семье крепостных крестьян графа Шереметьева Захара и Фёклы Суриковых родился сын Иван, которому суждено было стать поэтом и родоначальником целого литературного направления. Его стихи знают все, даже те, у кого фамилия Суриков ассоциируется с великим художником. Буквально ВСЕ.
Вот моя деревня,
Вот мой дом родной,
Вот качусь я в санках
По горе крутой.
Первый класс начальной школы. «Родная речь», если не букварь. И так с незапамятных времен… Хотя бы посмертно Ивану Сурикову повезло.
До вступления на престол в 1855 году императора Александра II, открывшего эпоху Великих Реформ, русская литература была исключительно дворянской. Даже лекари Григорий Белинский и Михаил Достоевский, отцы будущих классиков, потомственное дворянство выслужили. Правда, на периферии литературного процесса существовала крестьянская, точнее, «пейзанская» поэзия – экзотический цветок, выросший из знаменитых слов Николая Карамзина: «И крестьянки любить умеют». Стихотворные опыты родившихся в крепостном состоянии Ивана Варакина (1759/60 – после 1817), Фёдора Слепушкина (1788–1848), Егора Алипанова (1800–1860) были замечены в аристократических и литературных кругах Петербурга, не чуждых сентиментальных симпатий к «мужичку», le moujik. Сборник Варакина «Пустынная лира забвенного сына природы» (1807) – какое заглавие! – был посвящен великому князю Константину Павловичу. Автор «Досугов сельского жителя» (1826) Слепушкин был представлен императору Николаю I и императрице Марии Фёдоровне и получил золотую медаль Российской академии, после чего был выкуплен из крепостной зависимости. Алипанову повезло еще больше. Вышедшие в 1830-м и 1831 году сборники его стихотворений и басен вызвали интерес президента Российской академии адмирала Александра Шишкова, и по его ходатайству хозяин отпустил пиита на волю без выкупа.
Мода на пейзан-стихотворцев продолжалась с середины 1820-х по начало 1840-х годов. Литераторов-дворян и придворных умиляло то, что бородатые «мужички», стриженые «под горшок», не получив образования, пишут сносные стихи, и главное – в верноподданическом или, по крайней мере, в идиллическом духе. С крестьянским трудом они, конечно, были знакомы с детства, но сами не пахали и не сеяли. Варакин зарабатывал на жизнь в качестве судебного ходатая, составляя прошения и отвозя их в столицу. Слепушкин торговал и обзавелся собственным домом в Рыбацкой Слободе, в котором устроил постоялый двор; дом сохранился до наших дней (Ленинградская область, Усть-Славянка, улица Славянская, 1), хотя сильно пострадал от пожара и ныне передан музею «Невская застава» на реконструкцию. Алипанов работал на заводах и на железной дороге, управлял дачами, некоторое время имел свою типографию, в которой был напечатан первый сборник стихов Николая Некрасова «Мечты и звуки» (1840). В Лету они канули как по незначительности литературного дарования, так и потому что не пригодились «демократической», а затем и советской критике.
Родоначальником «настоящей» крестьянской поэзии был объявлен воронежец Алексей Кольцов (1809–1842), обладатель крупного и оригинального дарования. Крестьянином он, правда, не был, ибо происходил из купцов, но его отец торговал скотом и брал земли в аренду, так что крестьянскую жизнь Кольцов-младший знал не понаслышке. От своих предшественников он отличался талантом и тягой к образованию, поэтому его стихи были замечены и оценены Белинским, который помог издать его первый сборник, Пушкиным, Жуковским, Вяземским, Владимиром Одоевским – лучшими писателями эпохи. В нем видели не экзотического le moujik, а почти равного, только недостаточно образованного. Белинский «развивал» друга, объясняя ему философию Гегеля, которую тот пытался отразить в стихах. Кольцов тяготился ремеслом купца и хотел стать литератором, что вызвало конфликт с отцом, депрессию и раннюю смерть от чахотки. Так что жалобы на жизнь, «нужды и слезы» в стихах таких крестьянских поэтов чаще происходили не от нищеты и непосильного труда, а от конфликта со средой.
Вторым в ареопаге авторов «дум землепашца» после Кольцова стал его земляк Иван Никитин (1824–1861), горожанин-мещанин, с крестьянским трудом напрямую не знакомый. Сын владельца свечного заводика, он окончил Воронежское духовное училище и два года проучился в семинарии, но в 19 лет оставил ее, чтобы помогать отцу в «деле». Позже содержал постоялый двор, а в 1859 году, воспользовавшись полученной от мецената ссудой, открыл в Воронеже книжный магазин и библиотеку. В отличие от Кольцова, Никитин был признан не только петербургскими и московскими литераторами, но и сформировал среду общения в Воронеже, занимался самообразованием, изучал иностранные языки. С началом царствования Александра II и ослаблением цензурного гнета тема «доли бедняка» была востребована в печати. Не будем считать Никитина конъюнктурщиком, но веяния времени он, несомненно, уловил. Поэт умер от чахотки, когда его литературная карьера была на подъеме.
Суриков хотел быть третьим среди крестьянских поэтов, преемником и наследником Кольцова и Никитина, признанных в статусе классиков и удостоившихся собраний сочинений в «Библиотеке русских писателей», которую выпускала Академия наук. Однако Иван Захарович стал «классиком» только для своих, для «писателей-самоучек». Именно он пустил в оборот это выражение, произносившееся с гордостью.
Суриков стал не только самым известным «писателем из народа», но его архетипом. При жизни он выпустил три сборника стихов, о нем писали в «толстых» журналах и даже приняли в Общество любителей российской словесности. Для других «самоучек» он стал примером «делать жизнь с кого». Что же представлял собой этот архетип – живое явление литературной жизни России до начала 1920-х годов?
Суриков был настоящим крестьянином, но в деревне провел только детство, под опекой любящих матери и бабушки, поскольку отец занимался «отхожим промыслом» в Москве, где со временем завел овощную лавку. Будущий поэт «горемычной доли» вырос среди крестьян, видел их труд, но сам им не занимался. Его семья считалась благополучной.
Весело текли вы,
Детские года.
Вас не омрачали
Горе и беда –
говорится в том же хрестоматийном стихотворении «Детство».
После переезда с матерью в Москву к отцу, чтобы помогать ему в лавке, Суриков выучился грамоте у соседок-богомолок: первый круг его чтения составляли духовные книги и песенники, популярные у наименее образованной части мещанского сословия. Поэтическая культура Сурикова осталась старомодной и вторичной – под стать его скромному, хотя несомненному дарованию, а любовь к песне и фольклору придала его стиху музыкальность. Этим он выгодно отличался от подавляющего большинства «суриковцев» (так стали называть «писателей из народа»), обделенных не только культурой и образованием, но, как правило, и талантом.
О чем писал Суриков? О «нуждах и слезах» крестьянина, об абстрактном стремлении к «свету» и «лучшей доле», но без какой-либо социальной критики или конкретного идеала. Слова «думы и грезы, нужды и слезы» повторялись настолько часто, что стали, как сейчас говорят, мемом, причем с определенного времени употреблявшимся иронически. Жизнь Сурикова была тяжелой в основном из-за конфликтов с родными – мелкими торговцами, полностью потерявшими связь с миром «пахарей», – которые не принимали его литературных занятий. Женившись и уйдя из родительского дома, Суриков пытался жить литературным трудом, но печатался в основном в массовой прессе, где платили гроши. Иногда ему открывались страницы серьезных журналов – демократического «Дела» и либерального «Вестника Европы». Он водил знакомство с писателями-народниками Василием Слепцовым, Александром Левитовым и Фёдором Нефёдовым, которых пестовал главный «печальник горя народного» – он же журнальный магнат Николай Некрасов, поставивший на поток производство социальной критики с оттенком «чернухи». На его фоне Суриков как поэт был незаметен, поэтому он решил, что лучше быть первым в деревне, чем в последним в городе.
Деревню, конечно, не следует понимать буквально – Суриков остался горожанином. Он решил создать вокруг себя если не целое направление, то некое товарищество, чтобы заявить о себе в литературе. С начала 1870-х Иван Захарович активно искал собратьев по перу, они же товарищи по несчастью, среди непринятых в большую литературу. В 1872 году под редакцией и с предисловием Сурикова вышел «Рассвет. Сборник произведений писателей-самоучек», включавший стихи и прозу разных жанров. Авторы: Савва Дерунов, Иван Воронин, Степан Григорьев, Матвей Козырев, Иван Родионов, Александр Бакулин, Алексей Разорёнов, Егор Назаров, Дмитрий Жаров, Иван Кондратьев, Иван Тарусин. Знаете таких? Помните их стихи? (почитать можно здесь ).
Кто все эти люди? Читатель уже не удивится узнав, что среди них нет ни одного «пахаря», хотя несколько человек действительно родились и провели детство в деревне. К крестьянскому труду, ставшему главной темой «суриковцев», отношение имели только мелкий землевладелец Дерунов и управляющий имениями Бакулин (дед Валерия Брюсова по материнской линии), мещанин, но принятый в помещичьих домах как «литератор». Остальные занимались мелкой торговлей или работали в том, что сейчас называется сферой услуг, – приказчиками, половыми в трактирах. Зарабатывал пером только Кондратьев, ставший поставщиком чтива для невзыскательного читателя. Искренняя тяга к словесности не могла компенсировать отсутствие систематического образования и литературной культуры, да, честно говоря, и таланта. Сборник успеха не имел – бóльшую часть тиража пришлось продать «на вес». Либеральный журнал «Беседа» похвалил его. Зато ведущий народнический критик Николай Михайловский на страницах некрасовских «Отечественных записок» (Сурикова там напечатали всего один раз) разгромил «Рассвет» как «бесцветный» сборник авторов, желающих «пофигурировать в литературе».
Стóит ли сегодня вспоминать это неудачное предприятие третьестепенных литераторов? Стóит, потому что «писатели-самоучки» на полвека заняли хоть и небольшое, но прочное место в литературе, журнальном и издательском деле. Суриков был не единственным участником «Рассвета», выпустившим авторский сборник стихов: отдельная книга в XIX веке кое-что значила – но по одиночке у «писателей из народа» шансов на минимальное признание не было. Не будем иронизировать над «артелью бездарей», как некоторые современники. Издания вроде «Рассвета» давали шанс выходцам из городских и деревенских низов увидеть свое имя в печати, а главное – обрести дружескую среду. Бóльшая часть авторов «Рассвета» была связана личной дружбой, а после смерти Сурикова от чахотки сделала его имя своим знаменем. Время от времени они выпускали коллективные сборники, привлекая молодое поколение, среди которого можно отметить Максима Леонова – отца знаменитого писателя Леонида Леонова. В 1902 году они создали «Московский товарищеский кружок писателей из народа», годом позже переименованный в «Суриковский литературно-музыкальный кружок». С этого времени слово «суриковцы» прочно вошло в литературный обиход. А вот фамилии их современному читателю вряд ли что-то скажут. Через «суриковскую» среду прошли и некоторые будущие пролетарские поэты, так что движение перестало быть «крестьянским» (кавычки, полагаю, уместны).
Единственным по-настоящему талантливым поэтом среди «суриковцев» был Спиридон Дрожжин (1848–1930), получивший признание и от Императорской Академии наук, и от советской власти. Он с полным правом именовал себя «старым пахарем», потому что, перепробовав много ремесел и уже добившись признания в литературе, в возрасте 48 лет окончательно вернулся в родную деревню Низовку в Тверской губернии, с которой никогда не порывал, и занимался крестьянским трудом, покуда хватало сил.
В начале ХХ века «суриковцы» оставались единственным путем в литературу для молодежи из крестьянской, мещанской и рабочей среды. Через них прошли Николай Клюев, Сергей Клычков, Пётр Орешин, Александр Ширяевец и самый младший из них Сергей Есенин, которому суждено было стать самым знаменитым. Почему их не называют «суриковцами»? Потому что они сделали ставку на признание не среди собратьев, остававшихся безнадежными маргиналами, а среди новых лидеров литературного процесса – модернистов.
Модернисты их признали. «Клюев – поэт. Клюев – из народа. Но Клюев – не “поэт из народа”, не один из тех, которые пишут плохие стихи и гордятся своей безграмотностью, чем несказанно радуют иных писателей из господ», – писал Владислав Ходасевич, откликаясь на первый сборник стихов Клюева «Сосен перезвон» (1912), рекомендательное предисловие к которому написал Валерий Брюсов. Кроме него Клюева приветили Александр Блок и Сергей Городецкий, искавший таланты из народа: акцент на слове «таланты»! Первые книги Клычкова «Песни. Печаль. Радость. Лада. Бова» (1910) и «Потаенный сад» (1913) выпустило модернистское издательство «Альциона». Их называли «новокрестьянскими поэтами», чтобы не путать со «старокрестьянскими». От «суриковцев» их отличал не только талант, но совершенно иная литературная ориентация. Никакой «доли бедняка», никаких «нужд и слез». Вместо этого высокая культура, в том числе стиховая, и связь с фольклором. Да и настоящее знание деревни, от которой большинство «суриковцев» давно оторвалось.
Но всех превзошел – и не только талантом – Сергей Есенин. Воспитанный опытными в литературных делах Клюевым и Городецким, он предстал перед столичной публикой «рязанским Лелем», идиллическим «пейзанином». Это заставляло вспомнить не Кольцова с Никитиным (хотя классиков Есенин чтил!) и уж точно не Сурикова, а скорее Слепушкина. У Зинаиды Гиппиус наряд «оперного мужичка» вызвал раздражение, зато при дворе Есенин понравился. По протекции Клюева и Григория Распутина он в возрасте двадцати лет в июле 1916 года был представлен императорской семье, и вместо того чтобы угодить по призыву на фронт, «с высочайшего соизволения» был назначен в команду санитаров Царскосельского военно-санитарного поезда № 143 императрицы Александры Фёдоровны (подробнее здесь )
Кольцова при дворе представить трудно, Никитина и Сурикова вовсе невозможно.
Что стало с настоящими «суриковцами»? Царский режим их не притеснял… просто не замечал, как и собратья по перу. Исключение составил Иван Белоусов, «топ-менеджер» «суриковцев» на рубеже XIX и ХХ веков, затем главный хранитель памяти о них, друживший с Чеховым, Горьким и Буниным. Революция новых путей «суриковцам» не открыла. В официальной печати господствовали пролетарские поэты, писавшие о «заводе огнекрылом». За симпатии читателей бились модернистские группы, возникавшие чуть ли не ежедневно. В деревне приоритет был отдан «бедноте» – так называлась одна из главных советских газет, – то есть наименее культурной части крестьянства, которой было не до стихов.
Спасти «суриковцев» и встроить их в советскую систему попытался последний «топ-менеджер» движения Григорий Деев-Хомяковский, член большевистской партии, организатор и бессменный председатель в 1921–1927 годах Всероссийского общества (позднее Союза) крестьянских писателей, куда вошло большинство «суриковцев». «Новокрестьянские» поэты дистанцировались от этой архаичной организации. Трагическая судьба «последнего поэта деревни» Есенина общеизвестна. Он не дожил до «ликвидации кулачества как класса» – в отличие от Клюева и Клычкова, которых объявили «кулацкими поэтами», изгнали из литературы, а затем ликвидировали в прямом смысле слова. В 1927 году Союз крестьянских писателей влился в новую структуру – Федерацию объединений советских писателей, предшественницу централизованного и единого Союза советских писателей. Формально «Суриковский литературно-музыкальный кружок» просуществовал до 1933 года, когда был закрыт – возможно, органами ОГПУ, ликвидировавшими все независимые организации. Последние «суриковцы» – кому повезло, вроде Семёна Фомина – были приняты в Союз писателей и затерялись в нем.
Что же осталось? Интересная и поучительная страница истории литературы. Опыт создания системы взаимовыручки и взаимопомощи писателей, которым больше не на что было рассчитывать. И совсем немного стихов, которые зато знают ВСЕ.
Вот моя деревня,
Вот мой дом родной,
Вот качусь я в санках
По горе крутой.
. . . . . . .
Что шумишь, качаясь,
Тонкая рябина,
Низко наклоняясь
Головою к тыну?
Это тоже написал Иван Суриков.
