Поэт Вячеслав Иванов: «К неофитам у порога я вещал за мистагога»
Доктор политических наук, доктор философии (Ph.D.), кандидат исторических наук, профессор университета Такусёку (Токио), ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН (Москва), член-учредитель Национального союза библиофилов (Россия)
В Москве 28 февраля 1866 года, 160 лет назад, в семье мелкого чиновника родился Вячеслав Иванович Иванов (1866–1949), будущий классик русской литературы. Поэт, философ, переводчик античной и европейской классики, историк, дививший своей эрудицией самых выдающихся эрудитов эпохи, человек, обладавший даром объединять потенциальных союзников и очаровывать открытых противников. Самоназначенный иерофант и мистагог русского символизма.
Статус классика закрепился за Вячеславом Ивановым прочно и навеки, так что вроде бы нет надобности об этом упоминать. Его биографию и стихи можно найти в интернете «в один клик». Описан огромный архив, рассредоточенный по нескольким хранилищам и даже странам: последнюю четверть века долгой жизни Иванов прожил в Италии (Объединенный архив Вячеслава Иванова & Исследовательский центр Вячеслава Иванова в Риме). Регулярно проводятся посвященные ему научные конференции, выходят сборники «исследований и материалов», издан двухтомник стихов и поэм в петербургской «Новой библиотеке поэта», двухтомник отзывов современников в петербургской же серии Pro et contra. Правда, собрание сочинений в четырех больших томах вышло в Бельгии (читайте здесь), а на родине аналогичный проект заглох после единственного тома.
Книги выходят нечасто, нет ни мемориальной доски на Таврической улице, 25, где была знаменитая «Башня» Иванова (здание уцелело, но выглядит печально), ни научной биографии, хотя есть два тома переписки со второй женой Лидией Дмитриевной Зиновьевой-Аннибал (Вячеслав Иванович Иванов. Вячеслав Иванов – Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка: 1894–1903. Том 1. 2009 & Вячеслав Иванович Иванов. Вячеслав Иванов – Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка: 1894–1903. Том 2. 2009) и мемуары дочери Лидии Вячеславовны, в которых знаменитый отец порой предстает с неожиданной стороны – например, как обладающий незаурядным чувством юмора (рекомендую: Лидия Вячеславовна Иванова. Воспоминания: Книга об отце. 1992). В серии «Литературные памятники» появилось академическое издание последнего, заветного литературного труда Иванова – «Повести о Светомире царевиче». В томе 820 страниц, из которых «Повесть» занимает 140. Я не иронизирую – в академических изданиях так и должно быть! Но многие ли прочитали даже эти 140 страниц – не «по службе», а «для души»? Я не прочитал. Не смог. Я вообще мало читал Иванова…
Предвижу град насмешек, поэтому сразу объясню, что не хвалюсь своим незнанием. Любитель поэзии с детских лет, я прочитал почти всё написанное Вячеславом Ивановым в стихах, причем знакомство это началось еще в школьные годы – более сорока лет назад. А вот статьи его у меня «не пошли», даже посвященные русским классикам и писателям-современникам. За многие десятилетия изучения русского символизма – не по службе, а именно для души! – я прочитал почти всё, что написано его главными представителями о литературе (кроме специальных работ по стиховедению), – и тех, кого люблю как критиков (Валерий Брюсов и Зинаида Гиппиус), и тех, кого не люблю (Дмитрий Мережковский и Андрей Белый). С Ивановым тяжелее всего. И дело не в том, что я равнодушен (признаюсь!) к религиозной тематике и плохо воспринимаю философский дискурс – в отличие от исторического. Дело еще и в учительном тоне Иванова, иерофанта и мистагога. От догматика Мережковского можно отмахнуться как от человека со средним литературным талантом. От Иванова так не отмахнуться.
К сегодняшней дате следует добавить еще две. Полвека назад, в начале 1976 года, ленинградское отделение издательства «Советский писатель» выпустило (с датой 1975) «Стихотворения и поэмы» Иванова в Малой серии «Библиотеки поэта» тиражом 15 тысяч экземпляров – по нынешним временам сказочно много, по тогдашним – подчеркнуто мало. Столько же отпустили Фёдору Сологубу, но тот попал в Большую серию – в компанию Александра Прокофьева (40 тысяч экземпляров – максимальный тираж). Тогда же вышел том 85 академической серии «Литературное наследство», посвященный Валерию Брюсову, в котором была опубликована (правда, не полностью) его переписка с Ивановым. С этих двух книг в начале восьмидесятых началось мое знакомство с «Вячеславом Великолепным», как его запросто и даже без лести называли при жизни.
Теперь, как говорится, внимание на экран! В том, что вы, любезный читатель, знаете имя Вячеслава Иванова, я не сомневаюсь – ибо иначе не открыли бы эту статью. А произведений вы его много читали? Много запомнили? Много полюбили?
В этом парадокс литературной судьбы Иванова. Первый сборник стихов «Кормчие звезды» (1903) Вячеслав Иванович выпустил, когда ему было уже тридцать семь лет (Пушкина убили именно в этом возрасте) и когда в литературных кругах его никто не знал. Критики встретили книгу то скептически, то насмешливо – архаизмы и славянизмы Иванова закрепили за ним сомнительную репутацию «Тредиаковского наших дней». Остроумная пародия Александра Измайлова запомнилась современникам и нескольким поколениям потомков больше, чем сами стихи, над которыми она насмешничала:
Истомных сред моих яд чарый пролияв,
Свершил я в душах сев. Взъярясь, взыграл дух росский.
Доколь в пиитах жив Иванов Вячеслав, –
Взбодрясь, волхвует Тредьяковский…
Хмель чарый, звончат глас, свирель утомных кущ,
Я паки в стих приял, – стих плесни полн и ржавин.
Сокровный мне в волшбе из круговратных пущ,
Взревев, возревновал Державин.
Это обидно, но смешно. И похоже на оригинал ровно в той степени, в которой должна быть похожа хорошая пародия.
По первой книге поэта Вячеслава Иванова оценил единственный критик, он же поэт – Валерий Брюсов, назвавший его в рецензии «настоящим художником, понимающим современные (выделено мной. – В. М.) задачи стиха» и «истинно современным человеком, причастным всем нашим исканиям». Эти строки увидели свет в марте 1903 года в петербургском журнале «Новый путь» – главном модернистском издании тогдашней России. В мае Брюсов лично познакомился с Ивановым в Париже. Так начался более чем двадцатилетний литературный «роман», история которого лично для меня – признаюсь! – остается самым интересным эпизодом жизни Вячеслава Ивановича. О ней можно написать целую книгу, но я ограничусь двумя сюжетами.
Иванов был старше Брюсова почти на восемь лет, но в узких кругах европейских историков античности его знали лучше, чем в литературных кругах России, а имя Брюсова было знакомо всей читающей публике, которая, наконец, начала признавать его. Иванов подавлял эрудицией – истинный эрудит, он любил производить этим впечатление, – но и Брюсов отличался разносторонними и глубокими познаниями, а уж по части Древнего Рима Иванова превосходил (Вадим Шершеневич с удовольствием описал это в мемуарах). «Старшего» и «младшего» в паре не было – через год они перешли на «ты» и действительно подружились. Брюсов ввел Иванова в литературные круги московских и петербургских символистов: в 1904 году «Новый путь» напечатал его исследование «Эллинская религия страдающего бога», а издательство «Скорпион», политику которого определял Валерий Яковлевич, – вторую книгу его стихов «Прозрачность». Читателей журналу сугубо специальное исследование не прибавило, стихи продавались плохо, но дело было сделано. Вячеслав Иванович прочно утвердился на модернистском олимпе!
Переписка поэтов (в советское время полнее напечатали письма Брюсова, а позже знаток Серебряного века А. Л. Соболев опубликовал недостающие письма Иванова) отличается искренностью, но сосредоточена на литературных сюжетах – если спорили и даже ругались, то о «мистическом анархизме». Личного почти нет – за исключением соболезнований в связи со смертью Зиновьевой-Аннибал. 24 ноября 1913 года смерть вторглась в жизнь Брюсова – из-за неразделенной любви к нему в Москве застрелилась 22-летняя поэтесса Надежда Львова (история обросла множеством сплетен и клевет, поэтому за подробностями обратимся сюда: Молодяков В. Э. «Изучение биографии Брюсова не входит в нашу задачу...» Рец.: Карпачева Т. С. «Мой...).
Раздавленный моральной ответственностью Брюсов бежал из Москвы сначала в Петербург, затем в санаторий на Рижское взморье под надзор жены Иоанны Матвеевны. Оттуда 7 января 1914 года он написал Иванову: «Судьба не захотела, чтобы я воспользовался вполне твоей жизнью в Москве. Сначала она не позволила мне видеть тебя так часто, как я того желал бы. Теперь она увела меня на берег полузамерзшего Рижского залива. И верь мне, что то была судьба, а не мое небрежение. Всё время я порывался чаще бывать у тебя, но не мог, – теперь это можно сказать. Когда выберусь отсюда, еще не знаю». Через восемь дней Вячеслав Иванович ответил: «Меня и тронули, и обрадовали твои строки, память твоя и весть ответная на думы о тебе. Мне хотелось увидеться с тобой до твоего отъезда, но я понял, что это невозможно. Рад, что ты стихи пишешь, но хочется посоветовать тебе не возвращаться скоро к очередным занятиям в привычном тебе темпе и не сокращать так сроков необходимого тебе отдыха вдали от здешней сутолоки».
К письму Иванов приложил только что написанные стихотворения «Лира» и «Ось» (В. И. Иванов. Лира и Ось. «Слепец, в тебя я верую...» 2. «Есть Зевс над твердью – и в Эребе...»). «Пленен, обрадован, тронут твоими стихами», – откликнулся Брюсов 20 января, посылая стихотворный ответ (Валерий Брюсов – Лира и ось: стихотворение). Десять дней спустя Иванов известил его, что отдал свои стихи в альманах «Сирин» и «хотел бы надписать посвящение “Валерию Брюсову”, но в этом случае, ввиду того интимного, что содержат стихи, без твоего согласия и одобрения не смею и надписываю “другу-поэту”. Но если бы ты был согласен на упоминание твоего имени, тогда уж печатай подряд “Ответ” – Вяч. Иванову. Твои стихи великолепны, и дуэт мне кажется и красивым и символически ярким». Брюсов согласился: стихи появились в альманахе под общим названием Carmina amoebaea, т. е. «чередующиеся песни», песни, исполняемые поочередно двумя певцами.
О Львовой ни слова, но указание Иванова на «то интимное, что содержат стихи» не оставляет сомнений. Посылая ответ, Брюсов сообщил: «О себе не пишу: трудно. […] Кое-что узнаешь все же из стихов». Общий тон послания Иванова – ободрительно-утешающий. Это голос старшего друга и советчика. Впервые за всю историю их знакомства Вячеслав Иванович заявил о себе как о старшем, а не о равном, напоминая Брюсову о грехе и о Боге:
Есть Зевс над твердью – и в Эребе.
Отвес греха в пучину брось –
От Бога в сердце к Богу в небе
Струной протянутая Ось
Поет «да будет» Отчей воле
В кромешной тьме и в небеси…
Не только наставлял, но и как бы судил друга, указуя ему путь ко спасению:
Ристатель! Коль у нижней меты
Квадриги звучной дрогнет ось,
Твори спасения обеты,
Бразды руби и путы сбрось.
Иванов застиг Брюсова врасплох, в минуту слабости, особенно тяжелую для сильного человека. Валерий Яковлевич – при всем уважении и любви к Вячеславу Ивановичу – не считал его моральным авторитетом для себя, и усмотрев в послании вызов, принял его. Он скромно писал о своем ответе: «смотри на него лишь как на письмо, хотя и в стихах, ибо соперничать с твоими они не смеют». Но это самоуничижение не кажется искренним. Безупречный по форме, ответ Брюсова таил не менее глубокое содержание – поэтическое и биографическое. Это сознание своего поражения:
Да, так! Моя у нижней меты
Квадрига рухнула во прах…
(Ранняя редакция.)
Это решимость выстоять:
Нет, я не выбуду из строя,
Но, силы ярые утроя,
Вновь вожжи туго закручу:
Уже на колеснице новой,
Длить состязание готовый,
Стою, склоняю грудь, лечу!
Это вежливое неприятие ивановского учительства и снисхождения старшего к младшему:
Всем суждены крушения,
Кто поднял парус белый,
Кто в море вышел, смелый,
Искать земли иной!
Благих богов решения
Да славят эти песни:
Опасней и чудесней
Да будет жребий твой!
Эпилог этой истории наступил через десять лет. На них пришлись война и революция, приход большевистской власти, которую оба сначала не приняли, а потом приняли, только Брюсов честно, а Иванов лукаво. После смерти третьей жены Веры Шварсалон в 1920 году Вячеслав Иванович обрел тихую гавань в Баку, где был профессором университета и защитил докторскую диссертацию «Дионис и прадионисийство». Брюсов звал его работать в Москву, но Иванов приехал туда только в июне 1924 года, добиваясь легального выезда в командировку по линии Наркомпроса за границу… точнее, отъезда навсегда, о чем предусмотрительно помалкивал.
Беседуя в Баку в начале 1920-х годов со своим учеником, молодым поэтом и филологом Моисеем Альтманом, Иванов много наговорил о том, что Брюсов «самым грубым образом изнасиловал свою музу», «проституировал поэзию» и даже «служил Злу», хотя и признался: «Да, я был одно время в него влюблен, я помню, целовал его глаза (а глаза его черные, прекрасные, подчас гениальные) неоднократно. Бывало, он стоит так с наклоном головы влево, гибкий весь, упругий, и вдруг он становится весь прекрасным, когда мелькнет у него какой-нибудь замысел».
По свидетельству филолога Виктора Мануйлова, сопровождавшего Иванова к Брюсову на 1-ю Мещанскую, 32 (ныне проспект Мира, 30, Музей Серебряного века), разговор в саду около дома «был очень значительный и ответственный».
«Когда мы пришли, Брюсов сидел в кресле. Может быть, это было не кресло, а качалка или глубокое кресло с колесиками. Был не очень теплый пасмурный летний день. Брюсов сидел укутанный пледом. Вячеслав Иванов подошел и сурово и строго поздоровался с ним, а затем сказал приблизительно следующее: “Ну, вот видишь, Валерий, что ты сделал со своей жизнью, а главное со своим творческим даром?” И Вячеслав Иванович стал строго и гневно высказывать свое суждение о последних стихах Брюсова: “Это не ты писал. Писал, как если бы это было тебе заказано. Но это не твои стихи и не твой голос”. […]
Брюсов весь сжался. Он стал жалким, каким-то маленьким. Как будто действительно почувствовал свою вину. И он говорил, что теперь ничего уже нельзя изменить, что всё уже сделано, жизнь почти решена. Он говорил о том, что задумал написать большую вещь, но какую именно, не сказал. “Вот там я всё и выскажу, ты поймешь”. Вячеслав Иванович говорил о том, что поэзия не может жить одним только умом. Нужно эмоциональное внутреннее наполнение, прозрение, самораскрытие духа. Брюсов как бы оправдывался. Он был в положении человека уязвленного, не обиженного, но раненного. Вячеслав Иванов недолго был у него. На прощание он сказал: “Нам нужно было повидаться, мы долго не виделись. Я хочу, чтоб ты знал, что я тебя любил и мне тебя очень, очень жалко”. Так они расстались. Эта встреча задела и ранила Брюсова. Это были дни, когда он подводил итоги своей жизни и чувствовал неудовлетворение от многого».
Знакомая интонация судьи, учителя и иерофанта, интонация «Лиры и оси»! Но кое-что важное осталось за кадром. Иванов не принял ни революционные, ни научные стихи позднего Брюсова, но и сам как поэт переживал творческий кризис, не написав почти ничего в промежутке между «Зимними сонетами» (1920) и «Римскими сонетами» (1924). Не поэтому ли Валерий Яковлевич подарил ему самую нехарактерную из своих новых книг – перевод пьесы Ромена Роллана «Лилюли» – с надписью «строгому ценителю». Непрошеного судию и мистагога он снова отверг!
При разговоре присутствовал еще один человек, рассказавший о нем автору этих строк сначала в Москве в июне 1991 года, затем в Гарньяно (Италия) в декабре 1993 года. Димитрий Иванов, сын Вячеслава Ивановича, которому тогда было 12 лет, запомнил не только содержание, но и атмосферу недолгой беседы поэтов, дружеской, умиротворенной, полной взаимного уважения при осознании всего, что их разделяло. В ответ на упреки Иванова, относившиеся к его поэтическим экспериментам, «Брюсов сидел, подперев щеку ладонью, и грустно смотрел на отца». Ему было обидно, что старый друг, мнением которого он дорожил, не то что не одобрил, а не понял и не попытался понять его. Но резкого осуждения со стороны Иванова, по словам сына, не было, как не было и напряженности в разговоре, что, конечно, не означало согласия собеседников друг с другом. Оба догадывались, что это их последняя встреча.
Когда 9 октября 1924 года Брюсов умер, Иванов прислал из Рима теплое письмо его вдове Иоанне Матвеевне. В ответ она попросила сложить «современную молитву его памяти». 30 ноября Вячеслав Иванович прислал ей стихи, которыми мы и закончим эту правдивую историю:
Как листья ветр, – у Вечности преддверий
Срывает Смерть, что украшало нас;
И в строгий, нелицеприятный час
Я о душе твоей молюсь, Валерий.
О вечной памяти – не здесь, в молве,
На поколений столбовой дороге, –
Но в ждущей нас недвижной синеве,
Но в искони помыслившем нас Боге.
Фото на главной
Вячеслав Иванович Иванов (1866-1949) – русский поэт-символист, философ, переводчик и драматург, идеолог символизма, одна из ключевых и наиболее авторитетных фигур Серебряного века. Портрет, 1906, художник К.А. Сомов
