«Пятый в облаке солдат»: поэтический Петербург Бенедикта Лившица
Доктор политических наук, доктор философии (Ph.D.), кандидат исторических наук, профессор университета Такусёку (Токио), ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН (Москва), член-учредитель Национального союза библиофилов (Россия)
6 января 1887 года (25 декабря 1886-го по старому стилю) в семье одесского купца второй гильдии Наума Моисеевича Лившица и его жены Теофилии Бенедиктовны родился сын Бенедикт, названный в честь деда. Он станет одним из лучших русских поэтов и переводчиков своего времени, парнасцем и футуристом одновременно, георгиевским кавалером, членом Союза советских писателей и «врагом народа», расстрелянным в 1938 году по ленинградскому «писательскому делу». Главным городом его жизни был Петербург, которому он посвятил книгу стихов «Болотная медуза». Перечитаем ее вместе.
В 1984 году Тартуский университет издал 664-й выпуск своих «Ученых записок», он же 18-й выпуск серии «Труды по знаковым системам» под редакцией Юрия Михайловича Лотмана. 140-страничная книга в скромной бумажной обложке, со скромным по тем временам – по нынешним почти громадным – тиражом в 1250 экземпляров, была озаглавлена «Семиотика города и городской культуры. Петербург» и включала статьи авторов широко известных не только в узких кругах.
Корифей отечественной филологии, будущий академик РАН Михаил Гаспаров опубликовал там статью «Петербургский цикл Бенедикта Лившица: поэтика загадки», которая на многие годы и для многих авторов определила отношение к этому поэту. Авторитет Гаспарова, превосходно знавшего и тонко понимавшего поэзию, привлек внимание к почти забытому автору. В 1957–1958 годах Лившиц был посмертно реабилитирован и восстановлен в Союзе писателей, но усилия его вдовы Екатерины Константиновны, которую близкие называли Тата, по изданию наследия мужа желаемых результатов не дали. В 1964 году в Тбилиси – благодаря старому другу Георгию Леонидзе, главе местного Союза писателей, – вышел сборник стихов Лившица 1930-х годов о Грузии и переводов из грузинских поэтов «Картвельские оды».
В 1970 году в серии «Мастера поэтического перевода» московского издательства «Прогресс» появилось собрание переводов Лившица из французской поэзии «У ночного окна» – возможно, лучшая авторская антология такого рода, хотя среди его «соперников» были Валерий Брюсов, Всеволод Рождественский и Павел Антокольский. Но никак не удавалось сделать главное – переиздать оригинальные стихи Лившица и его мемуары «Полутораглазый стрелец». Посмертный сборник стихов в начале шестидесятых подготовил такой влиятельный и пробивной литератор, как Владимир Орлов, главный редактор «Библиотеки поэта», но даже и он оказался бессилен.
Прижизненные сборники Лившица «Флейта Марсия» (1911), «Волчье солнце» (1914), «Из топи блат» (1922), «Патмос» (1926), «Кротонский полдень» (1928) по большому «блату» и за большие деньги можно было найти у букинистов, но его стихи, в отличие от стихов Гумилёва и Ходасевича, остались вне читательского обихода. О поэте Лившице напомнил Вадим Козовой в предисловии к сборнику «У ночного окна», но при отсутствии переизданий это был «разговор о вкусе коньяка». Статья Гаспарова впервые представляла читателям третью, при жизни автора не изданную в полном объеме, книгу стихов Лившица «Болотная медуза» и давала попытку ее анализа. Она стала первым исследованием его поэзии… и сослужила ей неоднозначную службу.
Слова «поэтика загадки» надолго оказались ключом к восприятию стихов Лившица, которые впервые, хоть и не в полном объеме, были переизданы в 1989 году в однотомнике «Полутораглазый стрелец». Хорошо помню недоуменные отклики на его выход: прекрасный переводчик, участник футуристического движения, яркий мемуарист – и какие-то малопонятные стихи. Действительно, «загадки» – тем более, что у самого Лившица это слово встречается. «Угадайка» для филологов и любителей играть в слова. Например, «Ночной вокзал»:
Мечом снопа опять разбуженный паук
Закапал по стеклу корявыми ногами.
Мизерикордией! – не надо лишних мук.
Но ты в дверях жуешь лениво сапогами,
Глядишь на лысину, плывущую из роз,
Солдатских черных роз молочного прилавка,
И в животе твоем под ветерком стрекоз
Легко колышется подстриженная травка.
Чугунной молнией – извив овечьих бронь!
Я шею вытянул вослед бегущим овцам.
И снова спит паук, и снова тишь и сонь
Над мертвым – на скамье – в хвостах – виноторговцем.
Вы что-нибудь поняли? Думаю, вряд ли. Я тоже ничего не понял бы, если бы не авторский комментарий:
«Ночью мы (Лившиц и Давид Бурлюк. – В. М.) приехали в Николаев. Поезд на Херсон отходил через несколько часов. Надо было ждать на вокзале. Спать не хотелось. Мир был разворошен и все еще принадлежал мне. Моей на заиндевевшем стекле была подвижная паукообразная тень четверорукого фонаря за окном, отброшенная с перрона освещенным вагоном; моими были блеклые бумажные розы на молочно-белой, залитой пивом, клеенке буфетной стойки; моим был спящий винодел в распахнувшейся хорьковой шубе с хвостами, вздрагивающими при каждом вдохе и выдохе; моим был швейцар в тупоносых суворовских сапогах, переминавшийся в дверях и с вожделением посматривавший на бутерброды под сетчатым колпаком. Все это в тускло-янтарном свете засиженных мухами угольных лампочек, в ржавом громыхании железнодорожной ночи подступало ко мне, и я это брал голыми руками. Нет, даже не подступало, и я ничего не брал. Это было мной, и надо было просто записать все. Так, сам собой, возник “Ночной вокзал”».
Для филолога такие стихи – находка, особенно если нет автокомментария: полная свобода для полета фантазии. А как быть с этим набором слов любителю стихов? Можно ли считать сочинителя такой «угадайки» одним из лучших русских поэтов Серебряного века? Ведь «поэтика загадки» – это про игру ума, а не про творчество и чудотворство. Гаспаров дал профессиональный филологический разбор петербургских стихотворений Лившица и сделал немало интересных наблюдений. Не хочется называть это «сальеризмом», но музыку Лившица он разъял, как труп.
Погодите! – воскликнет читатель – Но как же приведенный выше «Ночной вокзал»?! Это разве не «загадка»? Загадка, – отвечу я, – причем с разгадкой. Это стихотворение 1911 года, относящееся к периоду футуристических словесных игр автора. А стихи о Петербурге Лившиц начал писать в 1914 году, который стал для него судьбоносным. Он принял православие, открыл для себя Петербург и навсегда порвал с футуристами, прямо заявив:
Шаманов и криве-кривейто
Мне искони был чужд язык,
И двух миров несходных стык
Расторгнул я своею флейтой,
Когда мне стала невтерпеж
Уже изжитой дружбы ложь.
То есть «загадки» закончились, остались в прошлом. Как сказал Пастернак, «и тут кончается искусство, и дышат почва и судьба». Что же открылось поэту? Послушаем его самого:
«В то лето мне впервые открылся Петербург: не только в аспекте его едва ли не единственных в мире архитектурных ансамблей, не столько даже в его сущности “болотной медузы”, то есть стихии, все еще не смирившейся перед волей человека и на каждом шагу протестующей против гениальной ошибки Петра. Открылся он мне в своей отрешенности от моря, в своем неполном господстве над Балтикой, которое я тогда воспринимал как лейтмотив “вдовства”, проходящий через весь петербургский период русской истории. Случайно ли из этих трех координат, вызвавших к жизни третью книгу моих стихов, летом четырнадцатого года я делал ударение на последней? Восхищаясь всякий раз по-новому и Растрелли, и Росси, и Воронихиным, не переставая изумляться дерзости Леблонова замысла, случайно ли я все чаще и чаще лунатиком бродил вокруг захаровского Адмиралтейства, боковые флигели которого казались мне пригвожденными к земле крыльями исполинской птицы? Случайно ли, наконец, оправдываясь необходимостью взять материал, адекватный форме, привлекавшей меня наиболее, я в это знаменательное лето совершил резкий скачок от любовной, пейзажной и беспредметной лирики к теме, насыщенной в достаточной степени “политикой”? Отнюдь не сблизив меня с акмеистами […] тема Петербурга легла водоразделом между мною и моими недавними соратниками».
Скажу сразу: Лившиц – «трудный» поэт, нуждающийся в комментировании. Но в каком? При чтении примечаний к его стихам в однотомнике 1989 года мне сразу стала очевидной не только их неполнота, но неадекватность комментируемому тексту. Они были «не о том»! В августе 1991 года я сделал то, с чего всем рекомендую начинать знакомство с «Болотной медузой», – взял книгу и прошел по всем описанным в ней местам: Исаакиевский собор, Казанский собор, Адмиралтейство, Биржа, Сенатская площадь, Александрийский столп… Когда я вошел в Летний сад с книгой, раскрытой на стихотворении «Дождь в Летнем саду», действительно закапал дождь. Для понимания «Болотной медузы» простого чтения глазами недостаточно. Надо видеть то, что в ней описано – хотя бы на хороших фотографиях, но лучше живьем.
В то лето я уяснил себе две главные вещи. Первая: Лившиц не играл в словесно-филологическую «угадайку», а творил свой собственный миф о Петербурге. Вторая: Лившиц очень точен в описаниях, даже когда прибегает к усложненным метафорам, особенно в стихах 1914 года, когда он еще не окончательно освободился от влияния футуризма. У него ничего не сказано «просто так» или «для рифмы».
Возьмем стихотворение «Фонтанка» – одно из первых в книге, не просто сложное, но и усложненное:
Асфальтовая дрожь и пена
Под мостом – двести лет назад
Ты, по-змеиному надменна,
Вползла в новорожденный град.
И днесь не могут коноводы
Сдержать ужаленных коней:
Твои мучительные воды
Звериных мускулов сильней.
Что – венетийское потомство
И трубачей фронтонных ложь,
Когда, как хрия вероломства,
Ты от дворцов переползешь
Под плоскогорьем Клодта Невский
И сквозь рябые черныши
Дотянешься, как Достоевский,
До дна простуженной души?..
Петербуржцу, да и любому человеку, переходившему Фонтанку по Невскому проспекту, не надо объяснять, какие коноводы не могут сдержать (но все-таки сдерживают!) коней и что такое плоскогорье Клодта. Венетийское потомство – это реки и каналы Одной Столицы. Трубачей фронтонных ложь – по предположению петербургского историка литературы Александра Александрова, это отсылка к фигуре с трубами на фронтоне цирка Чинизелли (ныне Большой Санкт-Петербургский государственный цирк), выходящего и на набережную Фонтанки, и на Инженерную улицу. Что такое хрия вероломства, я, признаться, не знаю – не понимаю, при чем здесь этот термин из классической риторики (Хрия – от др.-греч. χρεία – термин риторики, форма рассуждения, которая изъясняет или доказывает какой-либо тезис. Цель хрии — развёрнуто пояснить, доказать или оспорить утверждение). Что-то еще непонятно?
В примечаниях к однотомнику читаем: «Рябые черныши – по-видимому, 4 гранитных сквозных павильона с небольшими куполами на Чернышёвом мосту». Это откровение поставило меня в тупик еще 35 лет назад, когда я стоял на Чернышёвом мосту, оглядываясь по сторонам. Потом посмотрел вниз на воду и всё понял. Это черная рябь на поверхности Фонтанки. Простая инверсия, расхожий поэтический прием – и никаких «загадок».
Точность описаний Лившица показывает и «Адмиралтейство»:
Речным потворствуя просторам,
Окликнут с двух концов Невой,
Не мог не быть и стал жонглером
И фокусником зодчий твой.
Угасшей истины обида
В рустах глубоко залегла:
Уже наперекор Эвклида
Твои расправлены крыла,
И два равнопрекрасных шара
Слепой оспаривают куб,
Да гении по-птичьи яро
Блюдут наличника уступ.
И разве посягнет лунатик
Иль пятый в облаке солдат
На воинохранимый аттик,
Навеки внедренный в закат,
Когда вдали, где зреет пена,
Где снов Петровых колыбель, –
Единственна и неизменна
Иглы арктическая цель?
Повторю: читать этот текст глазами недостаточно – надо видеть. Всмотреться и увидеть. Приведу комментарий к «Адмиралтейству» из полного собрания стихотворений Лившица, задуманного мной еще в 1990 году, но законченного и изданного лишь через 35 лет.
Окликнут с двух концов Невой, не мог не быть и стал жонглером и фокусником зодчий твой. – «Несмотря на колоссальную длину фасада – 190 сажен, Захаров так умело справился с композицией, что в нем не ни скучности разбивки, ни досадных повторений» (Грабарь И. Э. История русского искусства. T. III. Петербургская архитектура в XVIII и XIX веке. М., 1912. С. 504). В рустах глубоко залегла. – Рустовка – облицовка внешних стен здания или их частей четырехугольными, правильно сложенными и плотно пригнанными один к другому камнями, передняя сторона которых оставлена неотесанной или отесана грубо и только по краям обведена небольшой гладкой полосой; руст обозначает либо сам камень, либо разделительную полоску между камнями. Два равнопрекрасных шара. – Скульптурные группы «Нимфы несущие небесную и земную сферы», выполненные Ф. Ф. Щедриным по эскизам А. Д. Захарова. Да гении по-птичьи яро блюдут наличника уступ. – Изображения античных гениев Славы на фронтонах и над центральной аркой Адмиралтейства. Иль пятый в облаке солдат на воинохранимый аттик. – По углам аттика центральной башни Адмиралтейства с аллегорическим барельефом «Заведение флота в России» (скульптор И. И. Теребенев), на котором изображен Нептун, вручающий Петру I в доспехах воина трезубец – символ власти над морем, расположены четыре сидящие фигуры античных воителей: Ахилла, Аякса, Пирра и Александра Македонского; таким образом, пятая фигура воителя является воображаемой (в облаке).
Мне особенно не давал покоя пятый в облаке солдат. И не только мне, но над объяснением из примечаний к однотомнику опустим завесу жалости. И только всмотревшись в аттик, я сразу всё понял.
Кое-что в стихах «Болотной медузы» непонятно или не до конца понятно мне и сейчас. Но это не филологические «загадки», а топографические детали, которых я не увидел или не узнал, как в стихотворении «Разъезд»:
Но мрамор львиного щита
Красноречивей расставанья…
…Свободной лапой злые львы
Хватают дым фаты фатальной.
Можно видеть здесь отсылку к хрестоматийной цитате из «Медного всадника»: «с подъятой лапой, как живые, стоят два льва сторожевые», – которую традиционно соотносят с дворцом А. Я. Лобанова-Ростовского. Но у Лившица львы держат щит с гербом одной лапой, потому что вторая у них свободна и поднята, ибо хватает дым. Где это? Может, читатели подскажут.
Визуальную точность словесных описаний Лившица вы можете проверить сами. Заодно проверите точность моих комментариев – возможно, найдете то, что я не смог объяснить. И, надеюсь, поймете мои эмоции, которые не вместились в академический текст. Например, стихотворение «Куоккала» (ныне это место называется Репино) заканчивается такой строфой:
Только ты с улыбкой детской,
Став на знойную корму,
Ищешь веер Сестрорецка
В светло-бронзовом дыму.
В ясную погоду с пляжа в Куоккале на горизонте видны очертания Сестрорецка. Поезжайте и посмотрите!
