Роман как приговор и спасение: 195 лет «Собору Парижской Богоматери» Виктора Гюго

16 марта 1831 года на прилавках парижских книжных лавок появилась книга, которой было суждено войти в историю не только как литературный шедевр, но и как акт спасения национального достояния. «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго вышел в свет ровно 195 лет назад. Мы постарались восстановить полную хронику создания этого произведения – от первой прогулки по старому Парижу до триумфа, который едва не сорвали революционные пули, и от добровольного заточения писателя до возрождения собора, который без этой книги мог бы навсегда исчезнуть с лица земли.

Когда в апреле 2019 года мир, затаив дыхание, смотрел, как горит Нотр-Дам (фр. Notre-Dame de Paris), многие вдруг вспомнили пророческие строки из предисловия к роману, написанному почти за двести лет до пожара: «…Может, исчезнет скоро с лица земли и сам собор». Но если бы не Виктор Гюго, возможно, спасать в 2019 году было бы уже нечего. Роман стал тем щитом, который прикрыл средневековый шедевр от вандализма времени, революций и человеческого равнодушия. Удивительно, но спустя почти два века после первой публикации история сделала трагический круг: на третий день после пожара 2019 года роман Гюго вновь взлетел в списки бестселлеров, словно напоминая человечеству о его ответственности перед наследием.

К началу XIX века судьба великого готического собора висела на волоске. Во время Великой французской революции Нотр-Дам подвергся настоящему разгрому: толпы революционно настроенных граждан изувечили изображения монархов, статуи на фасаде были разбиты, витражи выбиты, здание пришло в упадок. Хотя десять лет спустя собор вернули церкви, о полноценной реставрации никто не думал. Более того, в 1820-е годы всерьез обсуждался вопрос о сносе или, в лучшем случае, о «модернизации» – перестройке в духе классицизма, что означало бы полное уничтожение готического облика. Старинная средневековая архитектура котировалась невысоко: французы XVII–XIX веков считали эти здания нелепыми, безобразными, уродующими облик великой столицы. Даже Наполеон с трудом перенес церемонию своей коронации в соборе, который казался ему уродливым, хотя к торжеству здание кое-как подкрасили и даже поставили новые двери.

В это время молодой Виктор Мари Гюго (фр. Victor Marie Hugo), которому едва перевалило за двадцать, часто бродил по улицам Парижа в компании своих друзей – писателя Шарля Нодье, скульптора Давида д'Анже, художника Эжена Делакруа. То, что Гюго видел в Соборе Парижской Богоматери, приводило его в отчаяние. Руины, запустение, равнодушие властей и горожан к величайшему творению предков – всё это оседало в душе будущего автора тяжелым камнем. Именно тогда у него созрела дерзкая мысль: использовать литературу как оружие спасения. Он задумал сделать собор главным героем своего романа. В предисловии к роману он напишет: «Одна из главных целей моих – вдохновить нацию любовью к нашей архитектуре».

Идея написать исторический роман зрела в голове Гюго задолго до того, как он сел за стол. Еще в 1823 году, двадцатиоднолетний критик, пишет статью о романе Вальтера Скотта «Квентин Дорвард». Гюго восхищен «шотландским чародеем», но, как истинный романтик, хочет идти дальше. Он формулирует дерзкий манифест: пора создать произведение, которое будет «в одно и то же время роман, драма и эпопея, живописный, но в то же время поэтический, действительный, но в то же время идеальный, правдивый, но в то же время величественный». Свою сверхзадачу он определяет с амбицией гения: «заключить Вальтера Скотта в оправу Гомера».

Однако от идеи до воплощения – дистанция огромного размера. Первый исторический роман требовал погружения в материал, и Гюго начинает изучать средневековую Францию с одержимостью настоящего ученого. Он штудирует фолианты, которые сегодня назвали бы букинистической редкостью: «История и исследование древностей города Парижа» Соваля (издание 1654 года), «Обозрение древностей Парижа» Дю Бреля (1612 год), а также средневековые «Хроники» Пьера Матье. Он скрупулезно выписывает имена, названия улиц, архитектурные детали, костюмы, обряды. Интереснейший факт: ни одно из имен второстепенных персонажей не было придумано – все они взяты из старинных источников, из пыльных архивов. Позже Гюго признается, что не может и не хочет рабски следовать за историей, но фактуру знать обязан.

15 ноября 1828 года Гюго заключает договор с издателем Шарлем Госленом (фр. Charles Gosselin). Срок сдачи рукописи – 15 апреля 1829 года. Сумма гонорара по тем временам весьма солидная. Казалось бы, работа должна закипеть. Но тут в дело вмешивается театр – начинается время невероятного взлета Гюго-драматурга. Одна за другой следуют премьеры, скандалы, литературные баталии вокруг его пьес. Роман откладывается в долгий ящик. Гослен проявляет чудеса терпения, но не бесконечного.

Новый договор заключается 5 июня 1830 года. Условия жесткие до жестокости: рукопись должна быть готова к 1 декабря того же года. В случае просрочки – чудовищная неустойка в размере 1000 (по некоторым источникам, до 5000) франков за каждую неделю опоздания. Огромные деньги! Гюго понимает: дальше откладывать нельзя, пора приниматься за работу. 25 июля 1830 года появляются первые строки будущего романа, а через два дня гремят выстрелы. Начинается Июльская революция. 

«Три славных дня» переворачивают Париж. Писатель живет на улице Жана Гужона – в самом эпицентре боев, под окнами идут ожесточенные столкновения. До литературы ли тут? Гюго принимает решение: семью надо спасать. Они спешно перебираются к тестю, в более спокойный район на улицу Шерш-Миди. В суматохе поспешного переезда теряется самое страшное – тетрадь со всеми подготовительными материалами, выписками, набросками сюжета. Гюго в отчаянии. Начать заново, имея за плечами только пролог и несколько страниц? Это кажется невозможным. А часы тикают. Издатель, узнав о форс-мажоре, скрепя сердце идет на уступки. Он ставит последний, поистине рубиконовский срок – 1 февраля 1831 года. Промедление теперь смерти подобно, точнее – финансовому краху. Начинается гонка со временем.

14 января 1831 года, за две недели до финального срока, перо останавливается. Последняя точка поставлена. Гюго смотрит на пустую бутылку чернил – ту самую, купленную в начале заточения. Она пуста ровно в тот момент, когда дописана последняя страница. Усталый, опустошенный, но счастливый, он меланхолично роняет фразу, которую жена запишет в мемуары: «А не назвать ли роман "Что содержится в бутылке чернил"?

В этой шутке – огромная усталость и не меньшая гордость. Но самое удивительное ждало Гюго после завершения работы. Поставив точку, он не испытал облегчения. Наоборот, им овладела глубокая тоска. Как вспоминала Адель, «завершив "Собор Парижской Богоматери", Виктор Гюго затосковал: он сжился со своими героями и, прощаясь с ними, испытывал грусть расставания со старыми друзьями. Оставить книгу ему было так же трудно, как начать ее».

На рукописи Гюго позже сделает приписку, уточняющую хронику создания: «Я написал первые три или четыре страницы "Собора Парижской Богоматери" 25 июля 1830 года. Июльская революция прервала меня... Я вновь принялся писать "Собор Парижской Богоматери" 1 сентября, и работа была завершена 15 января 1831 года».

16 марта 1831 года роман вышел в свет. Первым издателем стал тот самый Шарль Гослен, проявивший чудеса терпения и, как оказалось, не прогадавший. Успех превзошел все ожидания. Уже к концу года книга выдержала семь переизданий и только за первый месяц – четыре. Роман переводили на множество языков, им зачитывались и простые обыватели, и искушенные любители литературы. Однако реакция литературного сообщества была далеко не однозначной. Вокруг книги разгорелись настоящие баталии, разделившие читающую публику на «гюголяров» и «гюгофобов».

Историк Жюль Мишле вынес вердикт, который останется в веках: «Виктор Гюго построил рядом со старым собором поэтический собор на столь же прочном фундаменте и со столь же высокими башнями». Альфонс де Ламартин – один из крупнейших поэтов французского романтизма – писал автору восторженные письма: «Это Шекспир в романе, эпопея Средневековья» – хотя тут же добавлял упрек в отсутствии христианского провидения, называя книгу «безнравственной». Молодой аристократ Андре де Монталамбер уже 5 апреля 1831 года, менее чем через месяц после выхода книги, отправился осматривать собор с томом Гюго в руках, назвав роман творением «огненного стиля».

В тоже время, консервативный «Курьер Европы» клеймил автора за «сцены, возмущающие своей непристойностью, грубостью и варварством». Газета «Корсар» нашла роман «скучным и натянутым». Церковные круги отреагировали предсказуемо жестко: 28 июля 1834 года декретом Священной Конгрегации Индекса (Sacra Congregatio Indicis) роман был осужден за «безрелигиозность» и «безнравственность», что в то время фактически означало попадание романа в список запрещенных книг. Ватиканских цензоров особенно возмутил образ архидьякона Клода Фролло, который ставит свою греховную страсть выше служения Богу.

Любопытная деталь, известная лишь специалистам: первое издание романа было несколько сокращенным. Из-за ограничений по объему, которые установил издатель, из рукописи пришлось исключить три главы: главу IV книги IV «Нелюбовь народа» и две главы V книги – «Abbas beati Martini» и знаменитое «Вот это убьет то». Это философское эссе о том, что книгопечатание убьет архитектуру, что слово станет важнее камня, Гюго считал принципиально важным для понимания замысла. Через год, когда успех романа стал очевиден и издатель уже не диктовал условия, Гюго выпустил восьмое издание, дополнив его этими тремя главами. Именно эта версия сегодня считается окончательной, канонической.

В России с романом сложилась особая история. Отрывки из него появились в «Московском телеграфе» уже в 1831 году, в год выхода книги. Затем фрагменты публиковались в журнале «Телескоп» в 1832 году. Однако цензура препятствовала полной публикации. Первый полный перевод романа появился только в 1862 году в журнале братьев Достоевских «Время». Предположительно, перевод выполнила Юлия Померанцева. В 1874 году перевод был переиздан отдельной книгой.

Сохранилось любопытное свидетельство о мнении Александра Пушкина. По словам современников, великий поэт, прочитав роман, остался недоволен. Ему показалась надуманной вся конструкция, а страсти – чрезмерно театральными, слишком романтическими. Вкусы реалиста Пушкина и романтика Гюго разошлись кардинально. Но это не помешало русской публике полюбить книгу.

Так что же получили читатели 16 марта 1831 года? Первое, что бросается в глаза даже при беглом знакомстве: главный герой романа – не Эсмеральда и не Квазимодо. Главный герой – сам Собор Парижской Богоматери. И это был абсолютно новаторский ход в мировой литературе. Архитектурные сооружения до Гюго не выступали в качестве полноценных героев произведения. Гюго описывает Нотр-Дам как «огромную каменную симфонию», колоссальное творение человека и народа, «где из каждого камня брызжет принимающая сотни форм фантазия рабочего, направляемая гением художника». Собор – это и декорация, и действующее лицо, и молчаливый судья, и убежище, и ловушка. Он меняется в зависимости от настроения героев, он живёт своей жизнью. В этом и заключался главный посыл автора. Гюго хотел не просто развлечь публику любовной историей, но заставить её увидеть ценность того, что находится прямо перед глазами. Он бил в набат, показывая, что сносить это здание – все равно что убивать живую историю.

В начале романа Гюго прибегает к эффектной мистификации. Он пишет, что в темном закоулке одной из башен собора обнаружил начертанное по-гречески слово «АNAГКН» – рок, судьба, а потом надпись исчезла. Трудно сказать, существовала ли надпись на самом деле или художник её присочинил, но ход оказался сильнейшим. Он привязал содержание романа к идее фатума, неотвратимости судьбы. Если взглянуть на судьбы героев романа, все они обречены на гибель: Эсмеральда, Квазимодо, Клод Фролло – никто не выживает. И этот символизм Гюго привязал именно к собору.

Интересно, что главные герои не имеют прямых прототипов – это плод фантазии автора, обусловленный его романтическим мировосприятием. Эсмеральда – олицетворение невинности, чистоты и красоты. Квазимодо – воплощение уродства, но уродства, за которым скрывается огромное любящее сердце. Клод Фролло – трагическая фигура учёного-аскета, в котором греховная страсть побеждает веру и разум. Такие контрасты свойственны Гюго и в других произведениях – резкое, черно-белое видение мира. А вот у второстепенных героев прототипы есть. Например, поэт Пьер Гренгуар – реальное историческое лицо, хотя в 1482 году, когда происходит действие, он был ещё ребёнком. Король Людовик XI действует на втором плане вполне исторично.

Самое удивительное в этой истории – последствия публикации, которых сам Гюго, возможно, до конца не предвидел. Роман вызвал такой общественный резонанс, что правительство Франции было вынуждено отреагировать. В 1830-е годы был создан Комитет по реставрации собора, обращение которого подписали видные деятели культуры. Начался сбор пожертвований. В 1841 году по специальному правительственному постановлению началась капитальная реставрация собора под руководством архитектора Эжена Виолле-ле-Дюка (фр. Eugène Emmanuel Viollet-le-Duc) – знатока средневекового искусства, который смог вдохнуть новую жизнь в это историческое сооружение. Реставрация растянулась почти на четверть века. Виолле-ле-Дюк не просто укрепил здание, но и воссоздал собор максимально приближенным к его первоначальному облику, восстановил разрушенные статуи. 31 мая 1864 года обновленный Собор Парижской Богоматери был вновь освящен местным архиепископом.

Так Виктор Гюго, сам того не планируя, спас собор. Более того, его роман запустил мощное движение за сохранение и реставрацию готических памятников по всей Европе. В 1832 году в Париже открылся музей средневекового искусства – Национальный музей Средневековья в аббатстве Клюни, куда хлынули посетители, вдруг осознавшие, что готика – это прекрасно.

Роман «Собор Парижской Богоматери» стал для Виктора Гюго пропуском в бессмертие. При жизни он стал классиком, а после смерти – национальным героем Франции. Но его книга обрела поистине мистическую связь с реальностью. В 2019 году, когда собор снова горел, Франция и весь мир вспоминали Гюго. Споры о восстановлении Нотр-Дама, развернувшиеся после пожара, вновь подняли вопросы, которые писатель задавал почти двести лет назад: что мы хотим сохранить? Какова цена нашего равнодушия к истории?

Ирония судьбы: роман, написанный чернилами в холодной комнате на улице Шерш-Миди, в итоге спас камень. Каменная симфония Нотр-Дама зазвучала вновь благодаря слову, которое оказалось сильнее времени, революций и пожаров. Когда 14 января 1831 года Гюго поставил последнюю точку и посмотрел на пустую бутылку из-под чернил, он и представить не мог, что спустя почти два столетия его «выдумка» станет для человечества важнее многих исторических хроник. Он просто выполнил свой долг – рассказал историю о любви и ненависти, о красоте и уродстве, о камне и слове. И слово победило.