«Случай так называемого вранья»: как Зинаида Гиппиус про Валерия Брюсова «вспоминала»
Доктор политических наук, доктор философии (Ph.D.), кандидат исторических наук, профессор университета Такусёку (Токио), ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН (Москва), член-учредитель Национального союза библиофилов (Россия)
9 сентября 1945 г., восемьдесят лет назад, в Париже в возрасте 75 лет умерла Зинаида Николаевна Гиппиус, прозванная на рубеже веков декадентской мадонной. Двумя десятилетиями ранее в Праге русское эмигрантское издательство «Пламя» выпустило двухтомник ее воспоминаний «Живые лица», ставший, пожалуй, самой знаменитой книгой Гиппиус. Многие свидетели и участники описываемых событий были еще живы, поэтому книга вызвала споры. Автору указывали на ошибки и неточности. Можно ли верить ее рассказам? Разберем самый известный и самый неправдоподобный – о Валерии Брюсове.
Включенный в «Живые лица» очерк «Одержимый. О Брюсове», датированный в тексте 1921 г. (под текстом: 1922), впервые был опубликован в 1923 г. в парижском альманахе «Окно». После републикации в СССР в годы «перестройки» он занял важнейшее место в антибрюсовском имиджмейкинге наряду с текстами Владислава Ходасевича «Брюсов» и Марины Цветаевой «Герой труда». Позиция Гиппиус в отношении героя предельно проста: «Брюсов хуже, чем умер, он – большевицкий цензор, сумасшедше жестокий коммунист, пишет оды на смерть Ленина и превратился из поэта в беспомощного рифмоплета».
Недоброжелателей у Брюсова хватало всегда, и очерк Гиппиус пришелся кстати. Доверие к ее рассказу укрепляли, во-первых, литературный авторитет, «магия имени» автора, усугублявшаяся запретом в советское время. Во-вторых, нахождение в центре русского символистского движения, долгое знакомство с Брюсовым – кому, как не ей, знать. В-третьих, возможность писать и печататься за границей, вне сферы действия советской цензуры, – кому, как не ей, рассказать правду.
Рецензируя «Живые лица» в главном толстом журнале русского зарубежья «Современные записки», Ходасевич (сам известный врун – это отдельная история) обратил внимание на многочисленные фактические неточности. «Теперь еще о правде и лжи, – писала ему Гиппиус 15 сентября 1925 г. по поводу рецензии. – Конечно, ни мне, ни вам не дано знать, “что есть истина”. Однако, и для меня, и для вас должна быть какая-то общая мера для того, что истина и что ложь. Соглашаюсь, что я тут выхожу из круга фактов–только–фактов или очерчиваю их кругом очень широким». Уже в книге она объяснила, что пишет по памяти: «Заранее оговариваюсь, что возможны мелкие фактические неточности, особенно в датах. У меня нет под рукой никакого материала, ни моих записей, ни писем». Однако претендовала на правду: «Я не истолковываю “человека”. Я рассказываю о нем подлинном, настоящем, каким он прошел перед моими глазами, – или даже мелькнул – и каким он мне показался. <...> О живых или о мертвых пишешь – надо говорить правду».
Правду ли написала Гиппиус о Брюсове?
«Одержимый» – не литературный портрет и не мемуарный очерк. На это намекает уже заглавие, вызывающее в памяти знаменитую речь Брюсова о Гоголе «Испепеленный» (1909). Может, это памфлет? «Литературная энциклопедия» в 1934 г. писала: «Задача памфлета состоит в том, чтобы осмеять, предать позору данное явление, данное лицо. Памфлет, создавая образ разоблачаемого деятеля, стремится представить его как определенную индивидуальность – бичует его в его политической жизни, быту, индивидуальных особенностях, для того чтобы сделать еще сильнее удар по политической линии, им представляемой».
Похоже… но есть и другой жанр – пасквиль, который одни считают частным случаем памфлета, а другие противопоставляют ему. Согласно «Литературной энциклопедии» 1925 г., пасквиль – это «письменное сочинение или изображение, содержащее в себе ложные и оскорбительные для кого-либо сведения. <...> Иногда понятие пасквиля сливается с понятием ложного доноса». «Литературная энциклопедия» 1934 г. определяла его как «произведение, содержащее заведомо клеветнические нападки на определенное лицо и через него на группу, партию и т. д., которые оно представляет».
Большевик Брюсов – обстоятельства и мотивы его вступления в партию требуют отдельного рассказа – политический противник идейной эмигрантки Гиппиус? Да. Стремится ли она его «осмеять, предать позору» с целью «сделать еще сильнее удар по политической линии, им представляемой»? Да. «Литературная энциклопедия» отмечала, что «пасквиль является обычным оружием в борьбе реакционных – отживающих – классов против новых – прогрессивных. <...> Богатые примеры пасквильных упражнений дает антисоветская литература». В советские времена «Одержимый» был квалифицирован как пасквиль из-за политической позиции автора, но сейчас нас интересует другое: есть ли в тексте «заведомо клеветнические нападки»?
«Поэт Валерий Брюсов – с 18-го, кажется, года – коммунист». Брюсов стал кандидатом в члены РКП(б) в 1919 г., членом партии – в 1920 г. Слово «кажется» здесь особенно характерно. «Мало того: он сразу же пошел в большевицкую цензурную комиссию, – не знаю, как она у них там называется, чуть ли не сделался ее председателем и заявил себя цензором строгим, беспощадным, суровым». «Большевицкая цензурная комиссия» называлась Главлит. Брюсов там никогда не служил; напротив, пострадал от нее в связи с запретом трагедии «Диктатор» (1921). Если речь о Комиссариате по регистрации произведений печати, то Брюсов начал служить там весной 1917 г. при Временном правительстве, причем по предложению создателя Книжной палаты С. А. Венгерова. «Как ни угодничал Брюсов перед большевиками, – отметил в рецензии на “Живые лица” Ходасевич, – все же, вопреки ходячему (чьему? – В. М.) мнению, цензором он ни минуты не был».
«Была у него издана, еще при нас, брошюрка: “Почему я стал коммунистом”, но мне не попалась, да, признаться, и не заинтересовала меня: догадаться, как Валерий Брюсов стал “коммунистом”, можно и без брошюрки, если немного знать автора». Такой брошюры у Брюсова не было. «Брошюры “Почему я стал коммунистом” он также не выпускал», – уточнил Ходасевич в рецензии. И тут же приврал: «Только читал лекции на эту тему». Как биограф Брюсова буду признателен за точную справку о такой лекции.
Далее по тексту Гиппиус: «Летом одного очень дальнего года, 1895, кажется, в редакцию “Северного вестника” была прислана книжечка “Chefs d'œuvre”. Подобных книжонок, маленьких, тоненьких, с заглавиями еще менее скромными, присылалось тогда в редакции тьма-тьмущая: годы “декадентства”. Последние годы, правда, “декадентство” в чистом своем виде близилось к закату».
Каких еще «подобных книжонок, маленьких, тоненьких, с заглавиями еще менее скромными, присылалось тогда в редакции тьма-тьмущая» (курсив мой. – В. М.)? Вопрос риторический. «“Декадентство” в чистом своем виде близилось к закату», – утверждает Гиппиус. А когда и где оно родилось в России (о Европе речь не идет) и в чем проявилось, чтобы в 1895 г. «близиться к закату»? Опять риторический вопрос.
«Между нами никогда не было ни дружбы, в настоящем смысле слова, ни внутренней близости. Видимость, тень всего этого – была». Это утверждение опровергается их многолетней перепиской. Письма Гиппиус к Брюсову сохранились и опубликованы полностью. Письма Брюсова к Гиппиус за единичными исключениями сохранились, к сожалению, только в черновиках, показывающих, как тщательно он работал над ними. Эти тексты ныне доступны читателю, чего Гиппиус, конечно, не могла предположить, – и уличают ее во лжи.
«Внешний облик Брюсова так характерен и так проницаем для долгого и внимательного взора, что я вряд ли ошибусь в определениях сущности этой своеобразной души». Портретов Брюсова сохранилось много, воспоминаний тоже. Попробуем проверить.
«Какая странная фамилия. Неужели псевдоним? Напоминает календарь Гатцука: предсказания Брюса на такой-то год... Вскоре мне сообщили, что “Брюсов” не псевдоним, а настоящая фамилия, что это – очень молодой москвич из среднего купечества» (курсив мой. – В. М.). Над «купцом» и «Брюсом», по воспоминаниям самого Брюсова, глумились соученики из дворянских семей в гимназии Ф. И. Креймана. Отличная компания для записной демократки Гиппиус.
«Высокий тенорок его, чуть-чуть тенорок молодого приказчика или московского сынка купеческого (курсив мой. – В. М.), даже шел к непомерно тонкой и гибкой фигуре». Брюсов своего купеческого, а по деду и крестьянского происхождения не стеснялся («Во мне вдруг вздрогнет доля деда, что вел соху под барский бич»), так что замечание очень характерное – для Гиппиус.
Первые впечатления от личного знакомства: «Ни красивым, ни некрасивым назвать его нельзя; во всяком случае, интересное лицо, живые глаза. Только если долго всматриваться, объективно, отвлекшись мыслью, – внезапно поразит вас сходство с шимпанзе (курсив мой. – В. М.). Верно, сближенные глаза при тяжеловатом подбородке дают это впечатление». Писаным красавцем Брюсова никто не изображал, но и с обезьяной никто не сравнивал, так что пасквильность налицо.
«Конечно, не Брюсов создал новые течения в литературе. Они создались сами, естественно». Как именно они сами создались? Или их создал кто-то другой? Опять риторические вопросы. «Декадентство, символизм (к нему Брюсов близко не примкнул), принцип “чистого” искусства, тяга к европеизму». Гиппиус еще в 1890-е годы противопоставляла здоровый «символизм» больному «декадентству», но сборники «Русские символисты» составлял и издавал «близко не примкнувший» к символизму Брюсов.
С фактами Гиппиус явно не в ладу, причем с известными. Может, она точна в более важных вещах – в психологической характеристике?
«Брюсов – человек абсолютного, совершенно бешеного честолюбия. <...> Тут иначе как одержимым его и назвать нельзя. Это в нем не сразу было видно. Почему? Да потому, что заботливее всего скрывается пункт помешательства. У Брюсова же в этой точке таилось самое подлинное безумие. <...> Брюсовское “честолюбие” – страсть настолько полная, что она, захватив все стороны существования, могла быть – и действительно была – единственной его страстью. Любил ли он искусство? Любил ли он женщин, вот этих своих “mille e tre”? Нет, конечно» (курсив мой. – В. М.). Голословно и бездоказательно! Впрочем, писем Брюсова к Н. И. Петровской Гиппиус читать не могла.
«Чем он мог любить (выделено Гиппиус. – В. М.)? Всесъедающая страсть, единственная, делала из женщин, из вина, из карт, из работы, из стихов, даже собственных, – только ряд средств, средств, средств... <...> Естественно, в силу единой владеющей им страсти Брюсов никакого искусства не любил и любить не мог» (курсив мой. – В. М.). Еще голословнее и еще бездоказательнее!
«Я не припомню ни одного брюсовского мнения по какому-нибудь вопросу более или менее широкому. Никогда не слышали мы, чтобы он и где-нибудь, не с нами, общих вопросов определенно касался». Достаточно перечитать опубликованную и недавно переизданную политическую публицистику Брюсова... Гиппиус не могла не знать ее, поскольку ряд статей предназначался для журнала «Новый путь» и проходил через ее руки, но была уверена, что этих текстов никто никогда не перечитает. И продолжала: «Стеклянный колпак накрывал его; под ним, в безвоздушном пространстве своей единой, на себя обращенной страсти он и оставался. Изумительно, однако, что никто даже ни разу не спохватился: да что же это за человек? Да живой он или мертвый? Никто, ни разу». Опять попросим доказательства.
«Намеренно опускаю все, что рассказывали мне другие о Брюсове и о его жизни. Да мало и запоминаются такие рассказы. Никогда ведь не знаешь, что в них правда, что ложь – невольная или вольная. Факты, имеющие значение, узнаются сами собой. Что Брюсов стал кидаться в разные эксцессы, но не утопал ни в одном с головой и, наконец, прибег к наркотикам – было только логично, не верить не приходилось. Любовные драмы? Они, вероятно, происходят все по одному и тому же, Брюсову свойственному, образцу, – а количество их неинтересно».
Классический прием пасквилянта: заявить «не говорю о том, что рассказывали другие» (кто? что? когда?), затем повторять сказанное ими, пусть безлично и с оговорочками: «факты узнаются», «драмы, вероятно, происходят» и т. д. Но осадок-то остается!
Воспоминание о встрече с Брюсовым в Петербурге после самоубийства молодой поэтессы Надежды Львовой в конце 1913 г., возможно, самое правдивое в очерке. Оно «проверяется» письмом Гиппиус к Брюсову, которое сохранилось и опубликовано. «Валерий Яковлевич, милый, Вы нам стали близки. Мы все помним всё это время, думаем о вас глубоко и нежно». «Знаете, почему вы мне особенно близки? – добавил Мережковский. – Потому что у нас с Вами общий грех и общее страдание».
К «Одержимому» точно подходят слова «от полуправды к неправде», как озаглавил Ходасевич рецензию на третий том мемуаров Андрея Белого. Откровенная ложь написана о переходе Брюсова на сторону большевиков, точнее, о времени и обстоятельствах перехода. «В Петербурге первый писатель, перешедший к большевикам, почти немедленно после их воцарения, – был старец Иероним Ясинский. <...> Долго он был единственным русским... все-таки писателем, продавшим и предавшим свое имя; а вторым был москвич – Брюсов. У нас еще Мейерхольд зычно кричал против большевиков в Союзе писателей, среди трясущихся, но непримиримых старых интеллигентов, как уж о Брюсове пришли первые смутные, странные вести». «Вы знаете, – писала Гиппиус Ходасевичу, – что это было время (первые годы после большевистского переворота. – В. М.), когда все факты были слухами. Не все слухи фактами, правда, но тут уж требовалось, для отбора, обострить свои способности как интуиции, так и рассуждения. Иной раз удавалось угадывать, что потом и подтверждалось фактами». Что же «слышала» Гиппиус, что «угадала» и что «подтвердилось»?
Первые «вести» о том, что Брюсов «не только работает с большевиками», но и «говорят, в цензуре у них сидит», Гиппиус занесла в дневник 2 июня 1918 г. – намного позже того, как в список «продавшихся» попали Ясинский, Александр Серафимович, Александр Блок, Сергей Есенин, Николай Клюев, Кузьма Петров-Водкин, Рюрик Ивнев (1–2 января 1918), Андрей Белый, Иванов-Разумник, Корней Чуковский, Всеволод Мейерхольд (с ремаркой: «Надрывается от усердия к большевикам. Этот, кажется, особенная дрянь»), Александр Бенуа, а также Василий Князев, Евгений Лундберг, Пимен Карпов и прочая «беллетристическая и другая мелкота из неважных» (11 января 1918).
«Еще не была запрещена за контрреволюционность русская орфография, как Брюсов стал писать по большевицкой и заявил, что по другой печататься не будет». Где и когда заявил? И реформу орфографии начали готовить еще до большевистского переворота.
«Не успели уничтожить печать, как Брюсов сел в цензора, – следить, хорошо ли она уничтожена, не проползет ли в большевицкую какая-нибудь неугодная большевикам контрабанда. Чуть только пожелали они сбросить с себя “прогнившие пеленки социал-демократии” и окрестились “коммунистами” – Брюсов поспешил издать брошюру “Почему я стал коммунистом”». На это уже ответил Ходасевич.
«Недавно выступил с лекцией о поэзии Пушкина. Он Брюсову больше не “нужен”, как “средство негодное”. И Пушкин, – говорит Брюсов, – не мог найти созвучий, соответствующих русскому языку: их нашел Маяковский».
Что? Где? Когда? Трудно квалифицировать это иначе как «ложный донос» на Брюсова – пушкиниста и культуртрегера. Анализ «Одержимого» – и утверждений, и оценок автора – показывает, что текст содержит «ложные и оскорбительные для кого-либо сведения», «заведомо клеветнические нападки» на Брюсова в литературной, общественной и частной жизни, вплоть до его внешности, и должен быть квалифицирован как пасквиль. Очерк мастерски написан, но рассматривать и использовать его в качестве исторического источника нельзя. В чистом виде «случай так называемого вранья», как говорил кот Бегемот.
