В августе сорок пятого: крутой маршрут Романа Кима

15 августа 1945 г., 80 лет назад, в полдень изумленные японцы впервые услышали по радио голос Божественного Императора. Услышанное было невероятным: по словам «вынести невыносимое» японцы узнали, что они проиграли Великую Восточноазиатскую войну и будут капитулировать. По стране прокатилась волна ритуальных самоубийств сэппуку, причем многие уходили в мир предков прямо перед императорским дворцом в центре Токио. И только посвященные знали, что в предшествующую ночь в стране была совершена неудачная попытка военного переворота с целью предотвратить выход в эфир записи речи Императора. 

Теперь о событиях «самого длинного дня Японии» написаны книги, сняты фильмы (к примеру, советую посмотреть «Самый длинный день Японии и «Император в Августе), а общую канву можно найти в интернете. Но у случившегося есть еще один свидетель – самый невероятный, потому что он (вроде бы) не мог этого видеть, но описал так, как будто видел своими глазами. Его звали Роман Николаевич Ким (1898 или 1899 – 1967) … во всяком случае, это наиболее известное из его имен. Затрудняюсь, в какую рубрику просить редактора поместить эту статью. История? Конечно, История, потому что речь идет о подлинных исторических событиях. Литература? Конечно, Литература, потому что главный источник – литературное произведение. Путешествия? Конечно, Путешествия, потому что мы можем пройти по тем местам, где происходили исторические события и которые описаны в литературе. За мной, читатель!

В майском номере журнала «Новый мир» за 1951 г. появилась повесть Романа Кима «Тетрадь, найденная в Сунчоне» (ознакомиться можно тут), в том же году вышедшая отдельным изданием в «Советском писателе». Внимательный послевоенный читатель знал автора разве что по статье «Японская литература сегодня», опубликованной в «Новом мире» четырьмя годами ранее. Внимательный довоенный читатель помнил его статьи 1930-х годов и книгу под замысловатым названием «Три дома напротив соседних два» (1934) – о современной японской литературе. Особо памятливый читатель мог знать Кима как автора «глосс» (примечаний) «Ноги к змее» к книге Бориса Пильняка «Корни японского солнца» (1927) … но прогнал бы от себя это воспоминание, потому что Пильняк в 1937 г. был разоблачен как «враг народа» и «японский шпион». Компетентный читатель знал, что старший лейтенант госбезопасности Ким в 1930-е годы был «ниндзя с Лубянки» – асом советской контрразведки на японском направлении, арестованным 2 апреля 1937 г. по подозрению в шпионаже в пользу Японии и освобожденным 29 декабря 1945 г. после пересмотра приговора. 

Уверен, что этот читатель (пусть будет лицо собирательное) читал статью и повесть до появления в «Новом мире». Стало быть, одобрил. Повесть одобрила и газета «Правда». «Огромный успех для начинающего автора и вчерашнего заключенного, пока даже не помышляющего о реабилитации», – отметил биограф Кима Александр Куланов, мой друг, коллега и соавтор.

О чем эта повесть? Выражаясь в терминах эпохи ее появления, о том, как японские военные преступники, виновные в зверских казнях военнопленных, укрылись от возмездия, имитировав самоубийство в августе 1945 г., создали после войны подпольные милитаристские организации, стали прислужниками американского милитаризма и участвовали в войне в Корее, где их постигло справедливое возмездие. Почти весь текст повести – дневник одного из таких милитаристов/преступников/прислужников.

Лихо закрученный военно-авантюрный сюжет от начала до конца пропитан идеологией, призванной возбудить ненависть к описываемым людям и событиям. При этом повесть читается тяжело из-за обилия фамилий, воинских званий и должностей, географических названий и местных реалий, которые замедляют и затрудняют течение повествования. Вроде «описаний природы» у классиков, которые мы в отрочестве обычно пропускали при чтении. Зачем они автору? Может, от неумения писать повести – ведь это его первый беллетристический опыт?

Ким любил портретировать своих героев – причем не только вымышленных (возможно, вымышленных), как офицеры с прозвищами Дзинтан (по рекламе известных в Японии пилюль) и Муссолини благодаря своей внешности, но и реальных, исторических. Вот группа генералов, благополучно переживших капитуляцию и сотрудничавших со вчерашними врагами: «С толстыми выпяченными губами и надутыми щеками – Кавабэ. Коренастый, в очках, с подстриженными усиками – Нэмото. Лысый, с глазами навыкат – Касахара. Бритый, с большими ушами – Сумида (читается также: Сумита. – В. М.). 
Сравним с портретами.

Эти генералы не относились к числу медийных персон, их портреты не мелькали на страницах газет или в кинохронике. Далеко не все японцы знали их в лицо. А вот Ким, похоже, знал. Точно он знал троих. Касахара и Кавабэ служили военными атташе в Москве в 1929–1932 и в 1932–1934 годах. Военным атташе в СССР был и Ямаока в 1940–1943 годах, когда Ким сидел в тюрьме на Лубянке и в Куйбышеве, работая над переводом японских документов, но они могли встречаться раньше – у японского военного это была не первая командировка в Москву. А остальные?

Особого разговора заслуживает «полковник Цудзи, Малайский тигр, с нависшими бровями и тяжелой челюстью». Описание внешности больше подходит генералу Томоюки Ямасита (1885–1946), который командовал операциями в Британской Малайе и взятием Сингапура, за что получил прозвище Малайский Тигр. Офицер его штаба Масанобу Цудзи (1902–1961) принимал участие в разработке этих операций, но прославился жестокими расправами над населением и тем, что, по устойчивым слухам, совершил над сбитым американским летчиком старинный обряд кимотори – разрубил его мечом, извлек и съел печень.

Тема кимотори – одна из главных в повести Кима. Ее главные действующие лица (слово «герои» здесь явно не подходит) – «Дзинтан», «Муссолини» и рассказчик – повязаны пролитой кровью американских пленных. «Тетрадь» начинается с этого варварского акта, совершенного в начале июня 1945 года в буддийском храме Дзинбу на полуострове Миура, к югу от Токио. Приведенное в повести название не совсем верно, но транскрипция понятна. Японское 神武寺 принято записывать как Дзим-му-дзи (Jin-mu-ji), где последний иероглиф означает «храм», а второй иероглиф может быть прочитан и как бу (как в слове буси – самурай), и как му. Однако нормативное чтение, записанное в японской Википедии и в названии ближайшей железнодорожной станции, где оно продублировано латиницей, – Дзиммудзи.

Сейчас это идиллическое место в горах, на территории курортного города Дзуси в префектуре Канагава. Старинный храм (основан в 724 году, хотя постройки куда более новые) лежит в стороне от нахоженных туристических маршрутов. Я не раз бывал там. Трудно представить, что его местом описанной Кимом резни. Скорее всего эту историю он придумал – точнее, придумал обстоятельства времени и места, а вот образ действия в других местах мог быть столь же зверским.

Роман Ким мог бывать на этой горе в детстве и отрочестве, когда жил и учился в Японии. Мог читать про нее – место известное. Самое интересное ожидает нас в токийских сценах повести, которая, по словам биографа, «написана, кажется, настолько документально, что ее можно использовать как уникальный путеводитель по Токио» 1945 и 1947–1949 годов (в промежутке рассказчик скрывался в горной деревушке от преследований за военные преступления). Александр Куланов соотнес ключевые места августовских сцен повести с топографий центра Токио – Ким точен и в таких деталях, как время, требующееся, чтобы пройти пешком от одной точки до другой. Сегодня, правда, трудно представить, что гора Атаго когда-то возвышалась над центром Токио: недаром там была построена первая в Японии радиостанция, а еще раньше находился пожарный пост. Сегодня она окружена небоскребами, с верхних этажей которых синтоистский храм Атаго-дзиндзя, покровитель пожарных, кажется почти игрушечным.

15 августа 1945 года на горе собирались для ритуального самоубийства отчаявшиеся патриоты. Хотел пойти туда и рассказчик, но его не пустил пожилой полицейский, посоветовав отправиться в парк Уэно, где меньше людей. «Только положите около себя визитную карточку или служебный пропуск и напишите адрес ваших родных», – добавил он. Это делалось, чтобы сообщить родственникам и передать им тело для кремации и погребения. Многие оставляли еще деньги на похороны. Так поступил и рассказчик… только положил всё это около трупа неизвестного ему человека без «опознавательных знаков», а сам скрылся.

Картины оккупированного американцами Токио конца 1940-х годов настолько заполнены реалиями и деталями, что над ними надо работать с помощью карт и адресных книг, ибо с тех пор описанные места в основном изменились до неузнаваемости. «Жизнь в Токио постепенно менялась, – пишет Александр Куланов, – и снова герой Романа Кима описывает эти изменения так, как если бы они действительно происходили у него на глазах». Это поражает уже в статье 1947 года «Японская литература сегодня», которая открывается яркой – и главное, точной – зарисовкой послевоенного Токио. С чужих слов так не написать.

Предваряя будущий реально-географический комментарий, расскажу только об одном месте.

Я живу в этом районе почти тридцать лет. С описываемых Кимом времен он радикально изменился, во многом утратив «барский» характер. Но и сейчас в нем есть как минимум три места, потенциально подходящие под описание… ворот. Точнее, сами ворота – новые, а вот стены из камней крупной кладки – старые и явно довоенные. Особняк виден только один – причем на самом небольшом участке. На другом построены современные здания, а что на третьем – не видно из-за густых деревьев. После войны американские оккупационные власти реквизировали много таких особняков, принадлежавших аристократам, миллионерам, банкам и компаниям. То, что сегодня скрывается за старинными каменными стенами, тоже принадлежит гигантам бизнеса. Постороннему туда не войти и не проверить свою гипотезу.

Особняки, подходящие под описание Кима и видные с улицы, сохранились и в соседних районах Сироканэ и Адзабу. Но раз сказано Таканава – пусть будет Таканава.

Последний штрих: уже в начале 1952 г. вышел сокращенный японский перевод «Тетради, найденной в Сунчоне» под заглавием «Совершившие сэппуку генштабисты живы». В предисловии переводчик заявил, что «все его герои – реальные люди» и что «все сюжеты построены в реальном времени и месте, на реальных событиях». «Остается только удивляться, что настолько жизненную повесть о Японии написали за рубежом», – добавил он. «Перечитывая “Тетрадь, найденную в Сунчоне”, – подчеркнул Александр Куланов, – невольно приходишь к мысли, что так нафантазировать нельзя и что единственная неправда во всей этой истории – это то, что Роман Ким так никогда и не сказал, что вскоре после войны он все-таки побывал на своей второй родине – в Японии». Доживем ли мы до документальных подтверждений наших догадок – не знаю. Но работа по комментированию токийских реалий повести убеждает: «так нафантазировать нельзя». Остается только удивляться.

Приношу благодарность Александру Куланову – вдохновителю этого очерка.