Валентин Головин: «Русская культура абсолютно не вторична»

15 декабря исполняется 120 лет со дня основания Института русской литературы, известного больше как Пушкинский дом. О создании проекта «Пушкин <цифровой>», невозможности запрета русской культуры и о том, почему в России нет своего Гарри Поттера, в интервью «ЭГОИСТУ» рассказал директор института Валентин Головин.

Сколько времени ушло на эту работу?

В. Г. Она продолжается, пока выложены только стихотворения, сказки, законченные поэмы и драматические произведения. Сам процесс – вечное дело! Он начался с того момента, как началось осмысление Пушкина, когда начали изучать его рукописи.

Сказать, что работа над ресурсом началась три года, когда было получено финансирование, не совсем верно. Работа над ним началась, как только появился Пушкинский дом. В 1939–1955 годах вышло первое академическое издание сочинений Пушкина. В прошлом году мы закончили Пушкинскую энциклопедию, и уже начата работа над изданием второго академического собрания сочинений. Это, к слову, всё этапы подготовки к «Пушкин <цифровой>».

В одном из интервью вы говорили, что есть проблема со специалистами, которые умеют читать почерк Пушкина. Так и есть?

В. Г. Конечно, это проблема, у нас вообще много проблем, для решения которых требуются особые специалисты. Научиться читать черновики Пушкина и разбирать его почерки можно. Другое дело, когда нужно разобрать, какое произведение на листе. У Александра Сергеевича на одном листе могло начинаться их несколько. 

Листы были большого формата?

В. Г. Они были совершенно разными. У каждого писателя своя творческая лаборатория. Ахматова, например, терпеть не могла большие листы, Валентин Распутин писал на клочках. У Пушкина некоторые произведения находятся в тетрадях. Если говорить собственно о бумаге, то это отдельный разговор. По ней можно датировать рукопись не только Пушкина. Один из моментов датировки – водяные знаки, на них можно увидеть определенное число такой-то фабрики. 

В нашем Отделе древнерусской литературы хранятся рукописи, по которым можно определить, что древнерусская литература была написана на иностранной закупленной бумаге. Это говорит о том, что Древняя Русь контактировала с европейскими странами. Были нормальные коммуникации, и наша большая ошибка в том, что мы думаем, что все начиналось с петровских времен. Все далеко не так, и до Петра были контакты с Великим княжеством Литовским, самым большим государством в Европе. Культура всегда обогащается при коммуникации с другими, а у нас с этим всегда все было в порядке.

Самая лучшая фраза Хемингуэя – «Наконец я преодолел Тургенева».  Тургенев определял литературный процесс в Европе. Никто не мог писать без оглядки на него, а он не мог писать без оглядки на Флобера и мадам де Сталь. Не стоит забывать, что тогда вся Европа говорила на французском языке, поэтому никаких проблем не было. Через малое количество недель не только французские, но и немецкие, английские, польские книги появлялись в Петербурге. Поэтому человек находился внутри литературного процесса постоянно.

Понятно, какое влияние на мировую литературу оказали Толстой, Чехов и Достоевский, тот же Тургенев.  Но как  быть в таком случае с  Пушкиным?

В. Г. Конечно, есть факторы, которые не зависят от имманента, то есть внутреннего качества того или иного произведения. Кроме того, иногда работает успешная популяризация в Европе того или иного автора. Тургенев жил в Европе и контактировал со всем пулом европейских писателей, которые определяли литературный процесс. Александр Сергеевич в отличие от Ивана Сергеевича стал переводиться гораздо позже, и надо сказать, что в Европе и Америке есть несколько десятков переводчиков Пушкина. 

Другое дело, что национальную поэзию очень трудно воспринимать. Это естественно, и поэтому существует влияние пропаганды, мы называем его институциональным, и оно в какой-то степени позитивно. Да, Тургенева и Чехова знают больше читателей, чем Пушкина, но имя его все-таки знают. Например, его «У Лукоморья дуб зеленый…» входит во все учебники по русскому языку для иностранцев, и это играет свою роль на определенном этапе. То есть существуют разные каналы и разные формы по попаданию.

Но как перевести «На холмах Грузии…» на английский?

В. Г. Перевести можно… Но вот как понять второй стих «Евгения Онегина» – «Он уважать себя заставил» ?.. А это просто он написал завещание, которое не будет меняться. Эту фразу понимал каждый русский человек в девятнадцатом веке, но как это перевести современному переводчику? И вы абсолютно правы с примером «На холмах Грузии…». Если вы откроете «Пушкин <цифровой>», то увидите, что это стихотворение – уникальное европейское литературное сочинение, на которое влияли разные векторы, в том числе и европейские.

Значит, не преувеличение, что он ценится на Западе именно как поэт?

В. Г. Конечно, нет. Только вот, понимаете, какая штука: как мы его ценим? Я могу назвать вам одно стихотворение Пушкина, а вы тут же вспомните «Друзья мои, прекрасен наш союз», «Роняет лес багряный свой убор» или что-то другое. Понимаете, в нас сидят цитаты из его стихотворений, а ведь это текст. Поэтому русская культура, как и европейская, текстоцентрична. Мы всегда ориентируемся на какие-то знаковые строчки.  Если, например, вспомнить «Фауста» Гёте, то всегда можно привести несколько фраз из него.

Я хочу сказать: в Европе понимают, что Пушкин – это первый и знаковый поэт. А мы понимаем, что у испанцев такой же знаковый Сервантес, для французов – Стендаль, для немцев – Гёте, а для поляков – Мицкевич.

Существует множество дискуссий о том, насколько вторична русская культура. А у вас какое мнение? 

В. Г. Русская культура абсолютно не вторична. Русская литература как литература, условно говоря, начинается с середины восемнадцатого века, но это не значит, что она вторична. Она ориентируется на определенные формы, но так было в каждой литературе каждого европейского государства, когда она возникала. У русской культуры, как и всякой другой, есть колоссальное достоинство – она постоянно коммуницирует с самыми разнообразными культурами. 

Например, есть такое понятие, как эпос. В нашем случае это былины. Это абсолютно мифологические тексты. Но все сюжеты эпоса, что в России, что в Африке или Скандинавии, одинаковые. Это говорит о моменте осознания того, что происходит вокруг, формирования мировоззрения. Поэтому русская культура не вторична, она все время коммуницирует, и она является европейской.

Вы можете объяснить успех Гарри Поттера? И почему у нас не получилось «ответа Чемберлену»?

В. Г. Жаль, но у нас не получилось много ответов. Например, европейская литература создавала постэпическую традицию – всевозможные короли Артуры и прочее. Это интересно и популярно.

Мы ценили свою мифологию, но очень мало создали на ее основе мифологических текстов, популярных текстов, которые есть в Скандинавии и Великобритании. В школах проходят былины, но у нас есть проблема их восприятия как исторического прошлого народа. А ведь это система становления мировоззрения в том числе. Это уникальные тексты, которыми я до сих пор восхищаюсь. К сожалению, у наших школьников нет позитивного отношения к эпическим текстам, то есть разнообразным былинам. Им это кажется скучным.

И не только им…

В. Г. Согласен. Поэтому должна быть определенная подготовка, тем более везде разная культура. Но, с другой стороны, я спрашивал ученых: «А что было бы, если бы не было Пушкина?» Мне отвечают: «Наверное, был бы Жуковский». Тогда все было бы по-другому, и Пушкин не создал бы того языка, на котором мы говорим. При этом можно ли назвать такую уникальную поэтическую единицу в других странах, которая оказала бы такое влияние на культуру? Я не знаю. Наша культура не столько текстоцентрична, она в какой-то степени пушкиноцентрична.

Получается, что у нас Гарри Поттера не может быть?

В. Г. Я этого не сказал. Его нет по тысячам причин. Во-первых, у нас не родился автор Гарри Поттера. Во-вторых, у нас влияние Толкина стало ощущаться гораздо позднее. 

Культура – это состязательность, во всяком случае, с Нового времени, и каждый должен предлагать что-то оригинальное. Возможно, у нас нет такой литературной традиции в этом направлении, хотя существуют всевозможные перемещения во времени. Например, «Сказка о потерянном времени», «Королевство кривых зеркал», если говорить о детской литературе. Эта традиция у нас есть.

На ваш взгляд, какие жанры в современной российской литературе востребованы?

В. Г. Писатель бы ответил легко, а я не знаю, потому что у меня нет репрезентативных социологических опросов. Поэтому не могу ответить на ваш вопрос.

Старшее поколение сегодня часто критикует молодых за сокращение слов. Как вам такое явление в языке?

В. Г. Язык развивается по законам языка, его невозможно регулировать. Язык – это стихия, природное явление, как погода. В нем могут возникать разные ветры. К примеру, несколько лет назад в моде был олбанский язык, а теперь его нет. Счастье ученого в том, что он зафиксировал движение языка.

Но согласитесь, из языка уходит изящество…

В. Г. Наверное, это ваша субъективная точка зрения.

Возможно, но ведь с какими ошибками пишут в сетях: «по поз же», «лиж бы» …

В. Г. Могу привести пример, когда слово «период» пишут с шестью ошибками. Знаете, как-то наблюдал, как девушка читала детектив, современный, а люди старшего поколения говорили ей: «Что за ерунду вы читаете?» «А что читать?» – спросила девушка. Взрослые посоветовали ей «Преступление и наказание». Меня всегда раздражала, поскольку имел честь заниматься детской литературой, назидательность, резонерство, эдакая модальность в отношении молодого поколения: «Вы должны прочитать то-то и то-то».

Это отвращает, но это тоже явление. К примеру, говорят, что Гарри Поттер –это плохо. Почему? В ответ: «Мы не знаем». У определенных изданий, таких как «Жизнь и судьба» Гроссмана или «Тихий Дон» Шолохова, сначала тоже были разные оценки.

Вы уже как-то заметили, что в России исчезают диалекты. Это реальная проблема? Ее можно отнести к последствиям глобализации?

В. Г. Еще тридцать лет назад, работая в экспедиции, в ста пятидесяти километрах от Ленинграда, я мог услышать колыбельные песни на тихвинском диалекте: «Байкачури, байкачури, ненький хлеб и две чечури, байки пиво, горячок, матки, торчек и нячок». Этот процесс правильно называют глобализацией. Ушел старомосковский говор, его победил Говард. Идет приравнивание, хотя диалекты мы еще чувствуем. 

Не странно, что такая проблема появилась?

В. Г. Нет, конечно. В России не было такой ситуации, чтобы русские не понимали русских, а вот в Германии, скажем, жители двух провинций с трудом могут понять друг друга. 

Диалекты заметно режут слух…

В. Г. Я считаю, что чем больше резало бы, тем больше обогащался бы городской язык, а он всегда обогащался за счет регионализма. А то станет одинаковым, что в Москве, что в Петербурге и, к сожалению, в Самарканде.

Есть еще кинематографический диалект, когда авторы насочиняют что-то или имитируют диалекты, а его не может быть просто по фонетическим признакам. Получается очень смешно. Без региональных диалектов нет пополнения городского языка со своей спецификой. Меня всегда радовало, когда он пополнялся регионализмами – словечками московскими, питерскими, архангельскими, со своей формой произношения.

Правда, что Пушкин чуть ли не специально ходил на базар, чтобы подслушивать простонародную речь?

В. Г. Есть документы, что он ездил на базар на Параскеву Пятницу. Пушкин неоднократно бывал на ярмарках, ел апельсины, и у него были длинные панковские ногти, за которые его ругал капитан-исправник. В итоге капитан   вошел в историю только потому, что ругал Пушкина за ногти.

Сейчас много говорят об отмене русской культуры на Западе. Как вы к этому относитесь?

В. Г. По этому поводу можно вспомнить Тургенева. Он писал: «Неужели русская культура такая бедная и беспомощная, что ее нужно защищать?» Ее можно не уважать, отменять или не отменять, она все равно будет существовать.