Валентина Синкевич – поэт и друг поэтов
Доктор политических наук, доктор философии (Ph.D.), кандидат исторических наук, профессор университета Такусёку (Токио), ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН (Москва), член-учредитель Национального союза библиофилов (Россия)
Сто лет назад, 29 сентября 1926 года в Киеве родилась Валентина Алексеевна Синкевич (1926-2018), поэт, эссеист, мемуарист, редактор и издатель самого «долгоиграющего» поэтического альманаха Русского Зарубежья «Перекрестки», позднее переименованного во «Встречи». Имя Валентины Синкевич, некогда широко известное в литературных кругах по обе стороны океана, в наши дни, к сожалению, забывается. Я был знаком с ней – заочно, по переписке – и решил рассказать об этом ярком человеке.
Уроженка Киева, Валентина Синкевич провела детство и отрочество в провинциальном городке Остёр Черниговской области, недалеко от границы с Польшей. «Переезд родителей из Киева в село Евминку, а затем в Остёр был вынужденным шагом, вызванным опасениями большевистских преследований: отец, юрист по образованию, был сыном священника, а мать происходила из семьи генерала царской армии. Первое стихотворение написала в десятилетнем возрасте». Так, со слов Валентины Алексеевны, писал о ней в «Словаре поэтов Русского Зарубежья» (СПб., 1999) поэт и литературовед Вадим Крейд.
Большевистская власть Валентину Синкевич не тронула. Беда пришла с немецкими оккупантами. В 1942 году «шестнадцатилетняя девчушка получила повестку явиться в эвакопункт для отправки в Германию. И родные, и друзья были уверены, что – худенькую, болезненную – ее забракуют на медицинском осмотре и сразу отправят обратно в Остёр. Но вышло иначе. В Чернигове собранных девушек обсыпали дезинфекционным порошком, погрузили в товарные вагоны и отправили в Данциг. В Германии Синкевич сначала батрачила у бауэра (фермера – Ред.), затем ее стали посылать на уборку квартир местных бюргеров – выбивать ковры, мыть окна».
Почти все писатели «второй волны», как тогда говорили, «ушли с немцами», потому что опасались возможных преследований за свое поведение в годы войны (некоторые – небезосновательно). В отличие от них судьбой Валентины Синкевич распорядились оккупанты. После войны она оказалась в лагерях для «Ди-Пи» - «перемещенных лиц», от английского Displaced Persons – во Фленсбурге и Гамбурге на севере Германии, в американской зоне оккупации. Валентине Алексеевне удалось избежать принудительной репатриации в СССР, о последствиях которой по лагерям «Ди-Пи» ходили страшные, но не всегда лживые слухи. В условиях начавшейся «холодной войны» она, как и многие, особенно молодые эмигранты, чувствовала себя в Европе небезопасно – перспектива появления советских танков на берегах Атлантического океана многим казалась реальной. В 1950 году Синкевич с мужем и дочерью эмигрировала в США, где первые десять лет занималась физическим трудом, начав новую жизнь санитаркой в больнице при доме престарелых в штате Айова.
Американская жизнь Валентины Алексеевны наладилась в 1960 году, когда она переехала в Филадельфию и нашла место библиографа в библиотеке Пенсильванского университета, где прослужила до выхода на пенсию в 1987 году. Путь в литературу оказался долгим, пока ее стихи не оценил влиятельный Андрей Седых, некогда бывший секретарем Ивана Бунина, а в Нью-Йорке редактировавший газету «Новое русское слово». В 1973 году Седых открыл «начинающей» 47-летней поэтессе страницы газеты и приветствовал изданный в том же году ее первый авторский сборник «Огни», на который в Париже откликнулись корифеи Русского Зарубежья Ирина Одоевцева и Юрий Терапиано.
Вскоре Валентина Синкевич заняла видное место в литературном мире Русской Америки. Многие новые поэты обладают прелестью новизны, даже если их таланты весьма скромны. Именно таким, по «гамбургскому счету», было дарование самой Валентины Алексеевны – в этом легко убедиться, найдя в сети ее стихи. Однако ей повезло со временем позднего дебюта. Поэзия «первой волны» уже угасала, поэзия «второй волны», вообще небогатая крупными талантами, полностью определилась, а «третья волна» только начиналась – хотя уже была опубликована в США «Остановка в пустыне» Иосифа Бродского. Синкевич не часто, но регулярно выпускала новые сборники стихов, с каждым из которых росла ее известность: «Наступление дня» (1978), «Цветенье трав» (1985), «Здесь я живу» (1989), «Избранное» (1992). Последняя книга вышла уже на ее родине – в Остре.
Намного бóльшим, чем собственно поэтический, был организационный и человеческий талант Валентины Синкевич – талант друга поэтов. В 1977 году она вошла в редакционную коллегию созданного группой русских литераторов, преимущественно из «второй волны», ежегодника поэзии «Перекрестки». Не знаю достоверно, как обстояли дела на редакционной «кухне», но энергичная и общительная Валентина Алексеевна стала главной «рабочей лошадью» нового издания, затем его главным редактором и издателем. То, что «Перекрестки», переименованные в 1983 году во «Встречи», продержались до 2008-го года – личная заслуга Синкевич.
Со «Встречами» было связано и наше знакомство. В девяностые годы я писал стихи и, разумеется, хотел их публиковать. Но где? В толстых журналах Москвы и Петербурга «блата» у меня не было, а «самотек» там не печатали. Как говорил мой старший знакомый, хорошо знавший литературные, журнальные и издательские круги, «принеси хоть ''Ромео и Джульетту'' – не напечатают, если ты с улицы». На «Ромео и Джульетту» мои стихи не претендовали, но я был «с улицы», как без политеса выражались в литературном мире. Живя в Японии, во второй половине девяностых я начал печататься в нью-йоркском «Новом журнале» (весьма непохожем на сегодняшний). Публиковаться в старейшем толстом журнале Русского Зарубежья было почетно. Тогдашний главный редактор Вадим Крейд охотно помещал мои статьи, рецензии и историко-литературные публикации, но к моим стихам остался равнодушен (впрочем, как и я к его стихам, при всей многолетней эпистолярной дружбе). Именно он – подозреваю, чтобы отвязаться – посоветовал мне послать стихи Валентине Синкевич во «Встречи» и дал ее адрес (альманаха она выпускала у себя на дому).
По письмам Крейда я почувствовал, что «Новый журнал» он считал «первым сортом», а «Встречи» – «вторым». Я же воспринимал ситуацию несколько иначе. Как ни замечателен был «Новый журнал», поэзия оставалась лишь одним из его отделов, а «Встречи» были целиком посвящены стихам. Впервые я увидел это издание в 1989 или 1990 году в Москве, когда окончательно пали запреты на ввоз «эмигрантщины» в СССР, у моего друга Георгия Мосешвили, знатока Русского Зарубежья. Он первым рассказал мне о Валентине Синкевич и похвастался, что переписывается с ней. О том, чтобы самому публиковаться во «Встречах», я и не мечтал. И вот в 1998 году в моих руках адрес Синкевич и рекомендация Крейда! Жаль, что я не оставил себе копию с того письма…
То, что я вскоре получил ответ, показалось мне удивительным. Еще более удивительным оказалось то, что Валентина Алексеевна не просто нашла для меня какие-то добрые слова, но приняла мой цикл «Приметы осени» в следующий выпуск «Встреч», деликатно добавив, что все авторы оплачивают свои экземпляры (гонораров не платил и «Новый журнал»). В то время она делала альманах в одиночку – имею в виду весь цикл: переписка и общение с авторами, составление и редактирование, макет и корректура, наблюдение за печатью, рассылка экземпляров авторам и по книжным магазинам. Финансовой базой «Встреч» служили пенсия и личные сбережения небогатой Валентины Алексеевны и, полагаю, помощь нескольких верных друзей – насколько я знаю, ни грантов, ни спонсоров у альманаха не было. Прося у авторов по 10 долларов за книгу в двести, а то и триста страниц, в мягкой обложке, но напечатанную на хорошей бумаге и качественно сброшюрованную, она бесплатно рассылала экземпляры авторам. Погубителем бумажных «Встреч» оказался не интернет, как можно подумать, а почта Соединенных Штатов, отменившая экономичный тариф surface mail. Рассылать книги авиапочтой издателю стало не по карману, о чем она сама откровенно написала мне 29 октября 2007 года.
В 1999 году мои стихи впервые появились в 23-м выпуске «Встреч». Как автор своих и публикатор чужих стихов я печатался в каждом выпуске, почему-то пропустив 24-й, до прекращения издания альманаха. В 2005 году Валентина Алексеевна пригласила меня войти в состав редакционной коллегии, что было большой честью. Альманах она делала единолично, принимая разве что техническую помощь, а в редколлегию включала тех, чьим мнением дорожила. В составлении и отборе текстов я не участвовал, но, прочитав каждый выпуск, писал ей подробный отчет о своих впечатлениях.
К сожалению, сейчас у меня нет под рукой «Встреч», которые мне отправляла Валентина Алексеевна: жизнь на два дома в разных странах заставляет жить на две библиотеки. Внимательно читая каждый выпуск, я поражался ее редакторскому и дипломатическому таланту. Она стремилась привлекать на страницы альманаха «первые имена» (что не всегда удавалось) и открывать «новые имена» (некоторые открытия были великолепными), но порой была вынуждена довольствоваться не лучшими стихами мэтров и печатать некоторых скучных авторов (не называю фамилий) в силу давней дружбы или непростых отношений в литературном мире. В частном отклике на юбилейные тридцатые «Встречи» я откровенно написал, ибо письма Валентины Алексеевны настраивали на профессиональный разговор, в котором нет места личным симпатиям и антипатиям, следующее (фамилии не привожу, буквы на инициалы не намекают):
«За последние годы сборник очень выровнялся. Раньше, простите за откровенность, попадались просто провальные вещи, которые Вам, очевидно, надо было публиковать не столько по литературным, сколько по личным причинам. В этом выпуске провальных вещей нет. Дело вкуса, но на меня удручающее впечатление производят ААА и БББ, а также ВВВ – милый человек, энтузиаст, знаток, но как поэт – воплощение банальности. Порадовало отсутствие «любимых» ГГГ и ДДД, неизменно нагоняющих на меня тоску. ЕЕЕ, как всегда, на уровне, но на сей раз не выше. Мне кажется, она дает во «Встречи» относительно «приглушенные» стихи, в которых меньше чувствуется ее поэтический и, надо полагать, человеческий темперамент. Из новых – новых для меня: может, раньше не заметил – обратил внимание на ЖЖЖ и ЗЗЗ. Хорош Ваш стих про стих – заставил улыбнуться. Из публикаций хорош Перелешин (Валерий Перелешин (1913-1992), поэт «первой волны», живший в Китае, затем в Бразилии – В.М.), заставляющий вздохнуть об общем упадке техники стиха в наши дни. Обратил внимание, что мы с ЕЕЕ самые молодые в этом выпуске. Вот это меня огорчило. От «дежурных» авторов – хороших и разных – заранее знаешь чего ждать. Молодежь интригует. И нередко радует».
Представляю, какой объем корреспонденции был у Валентины Алексеевны! Несмотря на это, она исправно отвечала на мои письма, причем писала от руки, крупным и красивым почерком. Она отличалась нечастым даром интересоваться жизнью собеседника, а не только собой любимым / любимой. Не знаю, могу ли я без самозванства назвать себя ее другом, но она моим другом точно была.
Итоговая книга стихов Валентины Синкевич в целом оставила меня равнодушным (работая над статьей, с ужасом обнаружил, что не могу найти экземпляр с дарственной надписью!). Автору я написал деликатно, объяснив, почему уклонюсь от публичного рецензирования. Не скажу, что сильно кривил душой – я и сейчас так думаю:
«В дежурных комплиментах Вы не нуждаетесь. Книга – целый и цельный мир, автопортрет человека, не просто прожившего долгую и интересную жизнь, но продолжающего ее проживать каждый день так же насыщенно и интересно. Правда, как историку, мне жаль, что под стихами нет дат. Стихи выдают человека гармоничного и положительного (в непошлом смысле слова), у которого творчество, может, и не бьет фонтаном, но зато не разрушает, не мучает, «не грузит», как выражается современная молодежь. Органично легла в Ваши стихи Америка – Вторая Родина при непременной памяти о Первой, увиденная глазами человека, эту память хранящего. Нечастое, по-моему, явление синтеза: обычно либо растворение во второй родине, либо отвержение ее, либо вовсе игнорирование, как будто стихи написаны в безвоздушном пространстве. С Вашими все ясно: это стихи русского поэта, живущего в Америке, любящего ее, но ни на секунду не забывающего, что он русский, а не американский русскоязычный поэт. Что касается Вашей поэтической формы и манеры, то они мне – как «брюсовцу» и «акмеисту» - не близки, хочется «мрамора и бронзы». Но это, во-первых, дело вкуса, а во-вторых, среди поэтов Вашего поколения поклонников такого стиха, по-моему, вообще не было. Значит, тоже примета времени».
Настоящий прилив воодушевления вызвала у меня другая книга Синкевич – сборник мемуарных очерков и литературных портретов «... с благодарностию: были», изданная в Москве, где она не раз бывала, в 2002 году и подаренная мне три года спустя с надписью: «Далекому (но только географически) собрату по перу Василию Молодякову с благодарностию за творческое содружество и доброе ко мне расположение – Валентина Синкевич. Филадельфия, 2 февр. 2005».
На эту книгу я откликнулся публично в «Новом журнале» (Книга 239, июнь 2005) – и не только потому что хотел «отдариться» и «сделать приятно» автору, который, по совести, в моих похвалах не нуждался. В рецензии, которую Валентина Алексеевна прочитала в рукописи и одобрила, я написал о том, что посчитал принципиально важным, поэтому процитирую ее пространнее, чем обычно:
«Валентина Синкевич на протяжении многих лет была близко знакома с большинством героев книги, однако здесь она выступает не только как мемуарист, но и как незаурядный мастер литературного портрета. Собственно мемуарный компонент порой отходит на второй план: автор стремится сначала рассказать о жизни и творчестве своего героя, убедительно иллюстрируя рассказ цитатами из его произведений (удивительное чувство меры – цитат в книге ровно столько, сколько нужно!), и только потом уже о своих отношениях с ним. Получается не типичная для многих «воспоминателей» картинка типа «я и…», а скорее: «были такие замечательные люди, и я имела счастье знакомствовать или дружить с ними» … Мемуарные фрагменты позволяют увидеть их не только «деятелями литературы», но и людьми из плоти и крови.
Люди – не ангелы, и это хорошо видно из записок Синкевич, не скрывающей, например, пристрастия Вячеслава Завалишина к горячительным напиткам. Многих ее героев связывали непростые личные отношения. Например, Ольга Анстей была замужем за Иваном Елагиным, а потом за Борисом Филипповым, сохранив хорошие отношения с первым и полностью разорвав их со вторым. Автор приводит характерную цитату из письма к ней Леонида Ржевского, готовившего очередной литературный симпозиум: с Анстей «трудно: нельзя пригласить на симпозиум из-за несовместимости с Б. Филипповым, и, значит, как несправедливо было бы обойти ее в докладе! Вообще получиться может колюче: Нарциссов не хотел бы, чтобы о нем говорил Ю.П. Иваск, а Иваск как раз и собирается – о русских поэтах в Америке; ну, поглядим!». Не написать об этом было нельзя, написать правдиво и в то же время тактично, без смакования «клубнички» – очень трудно. Валентине Синкевич это удалось. Ее мемуары получились не такими яркими, как, скажем, «Поля Елисейские» Василия Яновского, но гораздо более добрыми. Пусть каждый решит для себя, что лучше.
Мемуары Синкевич оставляют у читателя очень позитивное впечатление, чего рецензент, признаться, давно не встречал. Они полностью оправдывают свое заглавие, взятое у Жуковского. Благодарность – именно то чувство, которое автор испытывает к старшим друзьям и коллегам не только за помощь и дружбу, но просто за то, что они «были» (никого из главных героев уже нет в живых). Редкое в наши дни явление и тем более отрадное с литературной и просто с человеческой точки зрения...
Книга Валентины Синкевич «...с благодарностию: были» заслуживает именно благодарности – как первоклассный исторический источник по еще недостаточно изученной литературе «второй эмиграции», как талантливое литературное произведение, как незаурядный «человеческий документ». Каждый выберет в ней то, что его заинтересует, и возьмет то, что ему близко. Добрые книги нужны в любую эпоху».
Сейчас я думаю точно так же.
Валентина Алексеевна Синкевич умерла в Филадельфии 25 июня 2018 года в возрасте 91 года, не дожив до трагических событий последних лет. Наверно, к счастью, что не дожила.
