Вера Егорова: «Я – артист, а танец и клоунада – мои инструменты общения со зрителем»
Главный редактор журнала "ЭГОИСТ"
Член Союза журналистов России
Она сбежала от скучной жизни в Лондоне в греческий монастырь, где внутренний голос настойчиво посоветовал ей ехать в Петербург, и она послушалась. Ее история – это не типичный путь артистки, а сплав мистики, упрямства и абсолютной веры в свою судьбу, которая привела юную девушку из Эстонии с дипломом имиджолога на петербургскую сцену. В эксклюзивном интервью главному редактору «ЭГОИСТА» – актриса, певица, клоунесса и просто замечательный человек Вера Егорова.
Вера, я благодарю вас за возможность познакомиться и поговорить, прежде всего, о вас и вашем творчестве. Так как мое желание взять у вас интервью возникло, как только я увидел вас на выступлении в рамках гала-вечера «Ассамблеи джаза России» в «Чаплин-холле» в октябре этого года в составе джаз-панк-драмеди-шоу (так вы заявляете о себе) THE BIG BUDDY BAND. Но вы и невероятно яркая актриса, в чем я смог убедиться, посетив по вашему приглашению «Три сапога пара» по шуткам Чехова в «Доме Кочневой». Но давайте мы начнем все по порядку и с самого начала. Вы родились в Таллине. Кто ваши родители? Когда вы переехали в Санкт-Петербург? Какие ваши самые яркие впечатления от детства и юности?
Вера Егорова. Я действительно родилась в Таллине. Мои родители не были напрямую связаны с творческими профессиями, но артистическая линия в семье присутствовала. Мамин отец, мой дед, был художником, а дед по отцовской линии – горный инженер, для которого фотография была любимым хобби . Мама посвятила себя дому и воспитанию троих детей – у меня есть старшая сестра и младший брат. Папа же, имея физико-математическое образование, в лихие 90-е работал где придётся, чтобы обеспечить семью. Мама начинала с IT, но в итоге нашла своё призвание в материнстве.
Переезд в Петербург случился уже после того, как я получила своё первое высшее образование в Таллинском университете по специальности «реклама и имиджелогия». Это была не любовь, а скорее прагматичный выбор, когда казалось, что путь на сцену закрыт. В Петербург же я целенаправленно отправилась поступать в театральный вуз, и это стало моим вторым образованием.
Самые яркие впечатления юности вращались вокруг попыток самовыражения. Меня с детства называли артистичной – школьный фельдшер даже дразнила меня «артисткой Егоровой». Я была активным ребенком: играла бабушку в детсадовской постановке, пела в классе, хотя и не солировала, но всегда попадала в ноты. Однако главным увлечением, которое позже стало страстью, стали танцы. В музыкальную школу меня отдали на фортепиано, но это было «самое грустное», что со мной происходило. В 16 лет я, наконец, пришла в танцевальную школу-студию шоу балета Аллы Духовой «ТОДЕС» и почувствовала себя на месте. Там же, в танцевальной среде, мне впервые сказали: «Тебе надо в театральный». Но тогда, придя на репетицию в драмтеатр и увидев людей в черном, бубнящих себе под нос, я с ужасом подумала: «Какая скукота!» – и не пошла. Мечта была абстрактной: не театр, а «красная дорожка», Голливуд, успех, который я видела по телевизору.
Почему вы выбрали театральный институт? Как пришло понимание, ощущение, что сцена – это мое? И были ли реальные конкуренты сцене?
В. Е. Выбор театрального института стал для меня не первой, а итоговой точкой долгого пути сомнений, страхов и поисков. Путь этот был тернист. Моя первая попытка приблизиться к мечте – кастинг на курсы ГИТИСа в Таллине – стала одновременно комичной и трагичной. Мама дала мне вырезку из газеты в последний момент. Я пришла совершенно неподготовленная, выучив наспех четыре строчки басни, стихотворение и короткую прозу. В ярком вызывающем наряде, с трясущимися руками и пустотой в голове я зашла в комнату, полную людей. От волнения я забыла текст, стоило мне открыть рот. Меня попросили спеть. Потом была истерика за дверью, потекшая тушь и желание сбежать. Но меня попросили прийти еще раз. На втором туре я выпила валерьянки, но снова забыла текст. После этого ко мне подошел симпатичный педагог и сказал фразу, которую я запомнила навсегда: «Если забудешь текст в следующий раз, я сломаю тебе ноги». И это сработало. Но в итоге школа не открылась, а я еще несколько лет обходила то здание стороной, уверенная, что театр – это не мое, раз я так позорно провалилась.
Потом был университет, работа, отъезд в Лондон, куда я сбежала после очередной неудачи и реплики моего друга, что театр – это вообще не моё. Эта фраза не обидела, а дико разозлила. И это была лучшая мотивация из возможных. Но окончательное, экзистенциальное понимание пришло позже, в греческом монастыре, куда я уехала от лондонской тоски, размеренной и тоскливой жизни официантки. Десять дней молчания, физического труда и внутренней тишины привели к катарсису: я вдруг ясно увидела себя на сцене в Петербурге и почувствовала абсолютную уверенность и счастье. Это и было настоящее, выстраданное понимание: сцена – это мое! Без возможности глубокого творческого высказывания жизнь теряла краски и смысл.
В 2015 году вы окончили в Санкт-Петербурге Российский государственный институт сценических искусств (СПбГАТИ) курс заслуженного артиста России Александра Борисовича Исакова и потом участвовали в его постановках: «Золушка» по пьесе Григория Горина, «Пигмалион» Бернарда Шоу, «Собачья жизнь» Альберта Герни. Как вам училось и потом работалось с мастером? У вас было устойчивое творческое совпадение взглядов или все рождалось в творческом споре и поиске компромиссов?
В. Е. Учиться у Александра Борисовича Исакова – подарок судьбы. Когда я, уже отчаявшись поступить на актерский из-за возраста (мне было 24), пришла на прослушивание к нему, он сразу выделялся среди других мастеров своей улыбкой, легкостью и чувством юмора. На первой же консультации он заговорил о синтетическом театре, о том, что хочет воспитывать артистов, владеющих и актерским мастерством, и танцем, и вокалом. Это было ровно то, о чем я всегда мечтала, мое детское представление о ярком, музыкальном, пластичном театре, а не о «людях в черном».
С первого курса я стала настоящим трудоголиком. Я сидела в первом ряду на каждой паре, не пропускала ничего, потому что наконец-то училась на родном языке тому, что обожала. Эти четыре года были сплошной эйфорией. Что касается творческих взглядов – у нас было стопроцентное совпадение. Александр Борисович не навязывал свою волю, а создавал пространство для поиска. Он давал возможность ошибаться и находить. Например, в роли мачехи в «Золушке» я долго не могла поймать характер, пока случайно не наклеила накладные ногти. Ощущение физического дискомфорта и фальши от них мгновенно передалось персонажу и помогло построить роль. Мастер увидел это и сказал: «Работает».
Или в «Дядюшкином сне» по Достоевскому, где у меня была большая серьезная роль, я боялась ее «наигрывать». Он просто разрешил: «Делай, как чувствуешь». Это доверие раскрепощало. Наш диалог строился не на спорах, а на взаимном понимании и уважении к профессиональной интуиции друг друга. Он создал наш курс как будущую труппу, и мы до сих пор вместе в театре «Арт», который стал продолжением нашей учебной мастерской.
Давайте вернемся чуть назад. «Вера Егорова – поющая актриса, танцующий клоун. Искала вдохновение в греческих духовенствах, прогулках по набережным Сены и окраинах Лондона. Нашла на театральных подмостках Санкт-Петербурга». Так вы о себе пишете в аккаунте группы THE BIG BUDDY BAND социальной сети «ВКонтакте». И поэтому, разумеется, хочется более подробно остановиться на греческих духовенствах, прогулках по набережным Сены и окраинах Лондона. И как так случилось, что вдохновение вы все же нашли здесь, а не на окраинах Лондона или, скажем, Нью-Йорка?
В. Е. Эта строчка – краткий конспект моего пути к себе. Окраины Лондона – это метафора той размеренной, предсказуемой и тоскливой жизни, в которую я погрузилась. Я работала в ресторане в Челси, артистично встречала гостей, угадывала по рукам музыкантов, но внутри была пустота. Это был бег от себя.
Поездка в греческий монастырь стала переломным моментом. Это не было паломничество в религиозном смысле – я не крещеная. Это был экстремальный поиск тишины и ответа. Я приехала за два дня до Великого поста, попала в снегопад, который оборвал провода, два дня ничего не ела вместе с монахинями. Десять дней без связи, часов, в молчании, в молитвах на непонятном языке и физической работе. Сначала это было невыносимо, снились кошмары. А потом, когда пришла весна и солнце, случился катарсис.
Вдруг во время службы меня накрыло ощущением абсолютного счастья, и я ясно увидела картинку: темный зал, лучик света с пылинками – и я на сцене в Петербурге. Это было конкретное, почти тактильное видение моего пути. Интересно, что на второй день пребывания самая суровая монахиня подарила мне записную книжку, подписанную по-гречески «артисту». Я никому не говорила о своих сомнениях, но мир уже давал ответ.
Вдохновение я нашла в Петербурге потому, что это был не логичный, а судьбоносный выбор, буквально ниспосланный свыше в тот момент. Лондон, Нью-Йорк могли бы быть местом для карьеры, но Петербург стал местом для призвания, местом, где это призвание мне открылось.
«Танцующий клоун» – и так вы о себе говорите. Вы артистичны, пластичны, профессионально двигаетесь, управляете своим телом. Откуда такие навыки?
В. Е. Навыки управления телом, безусловно, идут от танцев. Как я уже говорила, в балет меня не отдали, о чем я до сих пор сожалею – уверена, что могла бы стать профессиональной танцовщицей. Но в 16 лет я пришла в танцевальную студию и стала наверстывать упущенное с фанатичным упорством. Если в танце было сложное движение, я растягивалась именно под него. У меня не было классической школы, поэтому я вырабатывала свой очень чуткий и осознанный метод владения телом. Позже, в театральном, эти навыки стали бесценными.
А определение «танцующий клоун» – это ярлык, который я себе присвоила в ответ на постоянное давление необходимости «определиться». Меня всё время спрашивали: «Ты кто? Актриса? Певица? Танцор?» Мне надоело объяснять, что для меня это неделимо. Поэтому я взяла четыре свои основные ипостаси – пение, актерство, танец, клоунаду – и скомбинировала их в две емкие формулы: «поющая актриса» и «танцующий клоун». Это не столько про профессию, сколько про суть: я – артист, а танец и клоунада (как особое, гротескное состояние) – это мои инструменты, мои языки общения со зрителем.
Поговорим теперь о музыке. Как и когда в вашей жизни появился этот «большой приятель» THE BIG BUDDY BAND?
В. Е. THE BIG BUDDY BAND родился в 2016 году из стечения обстоятельств и внутренней потребности. Я год проработала в театре, и в тот момент несколько моих ключевых партнеров по сцене ушли. Я ощутила творческий вакуум, параллельно иногда подрабатывала, исполняя песни под фонограмму.
Всё началось с телефонного звонка: знакомый организатор спросил, могу ли я выступить на мероприятии с живой группой. На тот момент нас было трое: Юра Юров (гитара), Антон Красиков (контрабас) и я, и мы еще ни разу публично не выступали. Но я, не раздумывая, сказала: «Да». В срочном порядке собрала ребят. Мы встретились буквально за два часа до выезда на площадку. Юра, как единственный из нас профессиональный музыкант и прекрасный аранжировщик, быстро подготовил гармонии… Выступление, несмотря на столь скорую подготовку, прошло с огромным успехом и зарядило нас всех энергией.
После этого мы начали репетировать на Фонтанке, в 13-м кабинете. И вскоре, проходя мимо нового кафе «Бадди», я зашла и предложила: «Мы должны у вас петь». Нас пригласили показать материал. Отыграв три песни, мы получили постоянное место. И там же, сидя за столиком, придумали название. Кто-то из парней сказал: Big Buddy Band – «Банда Большого Приятеля», отталкиваясь от названия кафе и образа контрабаса – большого приятеля. Так всё и началось. Сначала было трио, позже к нам присоединились Антон Серёгин (саксофон), Алексей Васильев (клавиши) и Иван Лаптев (барабаны). Сейчас основной состав – девять человек.
Кто в бэнде главный? Вы или окружающие вас талантливые мужчины? Или рядом с вами сложно кому-то доминировать?
В. Е. Если говорить о лидерстве в смысле административном и творческом векторе, то эта роль исторически легла на меня. Я была инициатором создания, тем человеком, кто вел все переговоры с площадками и заказчиками, решал организационные вопросы, гасил возможные конфликты внутри коллектива. Я стала своего рода медиатором и мотором.
Но это не значит, что я доминирую в музыкальном или личностном плане. Ребята – профессиональные и сильные музыканты, у каждого свой голос. Юра, наш гитарист, – стержень гармонии. Просто так сложилось, что внешним «лицом» и решателем проблем стала я. Это естественное распределение ролей в коллективе, который существует почти десять лет. Я не командир, а скорее капитан, который держит курс, учитывая мнение всей команды.
«Несерьезная», «В моей голове», «Весна» – очень ярко, очень классно! Вы часто являетесь соавтором композиций группы или только вокал?
В. Е. Я являюсь автором текстов для подавляющего большинства наших песен. С музыкой сложнее – я не аранжировщик и не могу написать партитуру. Но процесс сочинения часто начинается с меня. А дальше мы вместе с ребятами облекаем текст в инструментальную форму, подбираем гармонии, ритм-секцию. Иногда я четко слышу, как должна звучать песня, и описываю это: «Вот тут должны быть трубы, а тут – только барабаны и бас». Так что я – полноценный соавтор на уровне текста и идеи мелодии, а финальная музыкальная ткань – это всегда наш общий труд.
Вера, вы, безусловно, успешны и как актриса, и как музыкант. Но все же что вам ближе, что на сегодня вам интереснее – кино, театр или музыка? От чего получаете большее удовлетворение? Или одно дополняет другое, и тут нельзя выбирать, иначе ваша целостность разрушится?
В. Е. Для меня это вопрос не выбора «или-или», а вопрос целостности. Я – артист сцены. Ключевое слово здесь – «сцена». Мне жизненно необходимо живое, сиюминутное взаимодействие с залом, эта общая энергетическая петля, которая замыкается между исполнителем и зрителем. Театр и музыка – просто две разные формы, в которых это взаимодействие происходит.
В театре – это глубокое погружение в характер, длинная история, проживаемая за два часа. В музыке – это более прямой, эмоциональный и концентрированный выплеск, где песня длится три минуты, но должна захватить сразу. Они питают друг друга. Сцена в театре учит присутствию и выносливости, что помогает на концерте. А камерность и эмоциональная открытость концерта обогащают театральные роли. Если бы мне пришлось отказаться от чего-то одного, я почувствовала бы себя ущербной, нереализованной. Это две руки одного тела. Мое удовлетворение приходит от самого акта живого выступления, вне зависимости от того, в какой форме оно воплощается.
И в такой форме как кино вам также удается создавать яркие запоминающиеся образы – Зоя Вержбицкая в «Уликах из прошлого. Забытое завещание», немецкая медсестра в фильме «Группа крови» и, конечно, агент американской разведки Лиза Мейер в сериале «Комитет» режиссера Михаила Вассербаума.
В. Е. Работа в кино для меня сегодня, скажем так, образно, как не до конца раскрытый чемодан, который я могу наполнить яркими нарядами, используя свой опыт работы со сложными театральными костюмами характеров. В работе над ролью Лизы Мейер очень помогла моя танцевальная подготовка, так как надо было достоверно имитировать движения из различных боевых искусств. Получила много положительных отзывов об этой работе, что, конечно же, очень приятно.
В заключение я всегда спрашиваю собеседника о том, что его увлекает помимо работы, как он проводит свободное время. Что интересует вас кроме театра и музыки? Кто сегодня рядом с восхитительной Верой Егоровой и в период триумфа, и в период неудач?
В. Е. Мое главное увлечение вне сцены – это моя семья, но семья у нас интернациональная и разбросанная. Родители живут в Таллине, брат – в Швеции, сестра – в Ирландии, а я – в Петербурге. Организация наших встреч – это моя особая миссия. Я беру на себя роль «волшебного тендера»: всех координирую, придумываю поездки (в Италию, Грецию, Эстонию). Самое большое счастье для меня – когда мы все, наконец, собираемся вместе. Мне даже не нужно активно участвовать в разговорах, я могу просто сидеть в углу, наблюдать за ними и чувствовать абсолютную гармонию. Это мой «остров тишины».
Еще я обожаю природу и походы. У меня нет своей квартиры в Петербурге, но есть целый арсенал для создания уюта на колесах: палатки (включая огромную, где живут мои кролики), прицеп, кухонное оборудование. Я люблю загружать друзей или родных в машину и уезжать куда-нибудь, чтобы устроить временный дом на лоне природы. Да, у меня есть два кролика – белый и коричневый. Они мои домашние питомцы, и я с удовольствием беру их с собой.
Что касается поддержки – моим тылом всегда были и остаются мои близкие друзья и, конечно, семья. В театре и в группе у меня тоже сложилось свое творческое братство. В периоды неудач, как, например, после «Голоса», когда кресла не повернулись, важно было осознать, что моя ценность не зависит от одного конкретного решения жюри. А в моменты триумфа рядом те, с кем этот триумф разделяешь, – коллеги по театру и музыканты моей группы. Но фундамент – это всегда родные люди, ради улыбок которых и стоит порой совершать маленькие ежедневные подвиги.
