Виктория ТЕРЁШКИНА: «Мне ничего не давалось просто так»

Как годами оттачивается мастерство, превращаясь в инстинкт, почему у артиста должно быть волнение перед выходом на сцену и предпочитает танцевать отрицательных персонажей, одиночестве тех, кто обожествляет балет и как найти «свою» Анну Каренину. О своем перфекционизме и новогодних планах в эксклюзивном интервью «ЭГОИСТУ» рассказала прима-балерина Мариинского театра Виктория Терёшкина.

Виктория, в балетное училище вы пришли из художественной гимнастики. Насколько спортивные навыки помогают вам?

Виктория Терёшкина. Я считаю, что все-таки помогают. Если дети собираются заняться балетом, то им сто процентов нужно до этого заниматься в каком-то спортивном кружке. Это действительно помогает, и развивает координацию, и закаляет характер. На художественную гимнастику родители отдали меня без моего желания, и первое время я болталась, не понимая, что там делаю. Но, знаете, какие-то амбиции были, и как-то сказала маме, которая вела там какие-то занятия, что хочу стоять первой. «Вставай, – сказала она. – Будешь первой с конца». Я села, надулась и перестала заниматься.

Потом меня отдали другому тренеру, и поскольку мамы там уже не было, мне пришлось подчиниться общему процессу. На первом соревновании я потерпела крах: по всем баллам заняла самое последнее место. Следующий тренер заметил во мне потенциал, и уже буквально через год заняла первое место.

Сколько вам было тогда?

В. Т. Шесть или семь.

И уже такой волевой были?

В. Т. Да. По характеру я очень исполнительная, но в секцию меня привели против моей воли, и там не было родителей, а значит, мне нужно было работать. Дома, я, конечно, ныла, говорила, что не хочу, не могу, тяжело, но приходила на занятия и работала.

Поначалу у меня не было шпагата, и меня растянули. Конечно, все это было через боль и силу. Так закалялась практика и преодоление. Оно осталось по сей день, до сих пор преодолеваю себя. Хотя, казалось бы, занимаюсь делом всей моей жизни. Но все равно это преодоление и сплошные ограничения.
Гимнастика в моем случае пошла в плюс, поскольку в хореографическое училище в Красноярске меня взяли «безусловно». По правилам существуют две градации. Если «условно», то значит, на первом году обучения тебя могут отчислить. Если «безусловно», то у тебя есть все данные, и ты начинаешь учиться без всяких условий.

Поступать   в хореографическое училище было папиной идеей. В гимнастике я уже тогда добилась определенных успехов, была в ней, как рыба в воде, а тут что – опять новый коллектив, опять все сначала? Мне не хотелось, но родители меня уговорили: «Давай попробуем, вдруг не возьмут». Когда мы пришли в училище, я была удивлена, увидев там всех наших девочек из художественной гимнастики, с которыми мы тренировались. Почти всем коллективом перешли в балет. Мою маму потом вызывали на педсовет в спортивной школе, ругали: «Что вы наделали? Вы всю нашу работу за несколько лет стерли в порошок!»

Сейчас такого не скажут. Ну, забрали ребенка и отдали учиться куда захотели. А тогда маму чуть ли не пытали. Ей даже говорили: «Вы что, не знаете, как делаются примы?» Представляете, на что намекали! Но мама выстояла: «Мой ребенок, и я вольна решать, где ему учиться дальше».

В спорте еще существует соревновательность. Это качество у вас сохранилось?

В. Т. Знаете, чем спорт отличается от искусства? Спорт – это работа на результат. Ты должен выполнить элемент, как робот, сделать его идеально, ничего не уронив, не пошатнувшись и не упав, и тогда балл будет высоким. В искусстве все иначе. Конечно, нужно соблюдать технику, но если что-то не получится, то это не конец света. Понятно, что зритель приходит за эмоциональной подпиткой, но если балерина упадет, то зал ее за это не освищет.

Олимпийские игры может смотреть вся страна, и если спортсмен что-то уронил или не так сделал, то все схватятся за голову, а он будет переживать, что подвел страну. После спектакля человек уходит наполненный впечатлениями. Но не тем, что балерина сделала фуэте. Она обязана сделать тридцать два фуэте. Обязана. Но мы не роботы, и всякое может быть.

Соревновательность в спорте – это еще и конкуренция. Когда человек обходит других, что он думает о них?

В. Т. Я хорошо запомнила, когда получили свое первое место на соревнованиях, одна из девочек, которая шла со мной вровень, прошипела мне в спину, когда объявили мое имя: «Ну, Вика». Мне это передали, было приятно. То есть так поняла, что стала первой. Потом мама сказала, что неспроста назвала меня Викторией, что в переводе означает «Победа». Но если честно, у меня никогда не было какого-то ликования от того, что была первой. Может, даже из-за своего характера переживаю за тех, кого обошла.  Но от этого надо избавляться, потому что, если стоишь на пьедестале, значит, заслужила.

Мне никогда не давалось ничего просто так, как может кому-то показаться. В тринадцать лет мой педагог решила повезти меня на международный конкурс в Китай. Представляете, все лето, когда все дети отдыхают, я два раза в день приезжала в училище и репетировала с педагогом танцы для конкурса – нужно было показать три вариации и один современный танец. 

Готовилась, как к Олимпиаде, и за лето превратилась в скелет синего цвета. В сентябре мы поехали на конкурс, и… я слетела с первого тура. Мне даже не дали возможность показать все вариации. Но, знаете, меня это не сломало, и за это я благодарна той себе, маленькой девочке. Это стало знаком, с одной стороны, а с другой – вся эта работа ушла в копилку. Я понимала, что это была работа, которая в меня впиталась. Сейчас понимаю, что отдых важен, и голова, и тело должны отдыхать, но в тот момент не осознавала это.

У меня есть знакомые, которые умеют много анализировать. Я не такой человек, у меня анализ минимальный, поэтому иногда это спасает. Вместо того, чтобы проанализировать что-то, просто плыву по течению и принимаю все как должное.

Не секрет, что тех, кто приходят в театр после академии, сначала ставят в кордебалет, и многие первое время путают порядок танца, делают ошибки. У вас было что-то похожее?

В. Т. Когда мы пришли, основная часть труппы уехала на гастроли, и нас, молодых, поставили на партии больших лебедей. Тут нужно небольшое пояснение: большие лебеди танцуют вариации, их можно выучить, и не надо долго стоять на одной ноге. Сначала мы переживали, не знали, как получится, но все прошло хорошо.

Потом, когда труппа вернулась, нас быстро поставили в кордебалет. И вот тут началась настоящая работа: стоишь и спрашиваешь у других: «А что дальше делать?» Я очень благодарна Лире Хисламовой, она стояла за мной и подсказывала, какие нужно делать движения.  

Была почти паника.  Говорят, во всех профессиях существуют профессиональные страшные сны. У нас самый страшный сон – забыть порядок танца. Перед тобой белый лист – и не знаешь, что делать дальше. Еще может присниться, что во время спектакля распустились волосы, отклеились ресницы, оторвались тесемки. Но постепенно, когда набирается репертуар, появляется опыт, который сохраняет в голове множество деталей. Меня иногда спрашивают: как вы все это запоминаете? Я объясняю, что это похоже на то, как выучить стихотворение. Если первое время нужно его вспомнить, освежить память, то потом оно будет отскакивать само собой. Так и у нас с порядком танца. Разбуди меня ночью, спроси про «Лебединое озеро» – и я не навру порядок.

А страха перед залом не было?

В. Т. Был. Он до сих пор есть. Правда, скорее, это не страх, а волнение. Иногда оно бывает неприятным, а бывает похоже на трепет, и хочется скорее выйти на сцену. Никогда не понимаешь, отчего так происходит, от чего зависит состояние – то есть уверенность, то ее нет.

А вы не анализируете, почему? 

В. Т. А я не анализирую. (Улыбается.) 

А так бы знали, почему.

В. Т. Мне кажется, волнение перед сценой должно быть, иначе теряется интерес.

Критики в рецензиях на ваши спектакли не скупятся на самые высшие оценки: вы и высший класс, и премиум-класс…

В. Т. Всякие статьи есть.

Возможно. Но какова цена за такой успех?

В. Т. Знаете, когда любишь свое дело и при этом испытывать ограничения ради него, то нельзя считать это жертвой. Например, балерины не могут сделать яркий маникюр, потому что с ним нельзя выходить на сцену. Балерина не может постричься так, как ей нравится. Она не может поправиться… Она все время должна быть в рамках. Но я так люблю то, чем занимаюсь, что не считаю это жертвой.

Я о себе разное читала, особенно поначалу писали много негативного. Сейчас в основном пишут положительно. Конечно, было больно читать, когда писали плохо, ведь те, кто пишут, зачастую не понимают, сколько труда вложено. Но меня как-то успокоили: «Виктория, не расстраивайтесь, просто статья должна быть с перчинкой, иначе ее никто не будет читать».

Что есть, то есть – такие правила жанра.

В. Т. Возможно. Но артист не виноват – зачем ему эти перчинки? Мне кажется, балетным критиком может быть только экс-артист балета, потому что он действительно разбирается в этом, знает процесс изнутри. С другой стороны, мы танцуем не для профессионального зрителя, и журналист тоже смотрит спектакль как обычный человек. 

А какая все-таки цена за успех?

В. Т. Я не считаю, что плачу за него.

Драматические актеры – заложники воли режиссера. Вам приходилось наступать на горло собственной песне?

В. Т. Нет, каждую партию принимаю с благодарностью. Недавно спросила у супруга: есть ли у тебя такой костюм, который тебе не нравится? Он подумал и сказал, что, в общем, нет. И у меня нет. Кроме одного. В «Медном всаднике» у моей Параши есть зеленый сарафан, напоминающий рисунком советский матрац. И еще чепчик, который совершенно не подходит к моей внешности. 

Но я надеваю его и стараюсь самой себе понравиться. Причем многие говорят, что все это мне идет, но в таких случаях важно свое мнение, а не чужое. Потому что когда принимаешь себя таким, то появляется чувство уверенности, и танцуешь убедительнее. Поэтому, когда делаю грим или прическу, делаю так, чтобы нравилось мне. Понятно, что всем угодить невозможно, найдется тот, кому не понравится, а кому-то, наоборот, понравится. Поэтому всегда нужно следовать за собой и, конечно, самым близким человеком в театре – своим педагогом.

Я как раз об этом. Было так, что вы видите свою партию так-то, а педагог иначе?

В. Т. Какие-то нюансы бывают, но я так благодарна судьбе за то, что она свела меня с педагогом Мариинского театра Любовью Алимпиевной Кунаковой, мы уже двадцать лет неразлучны. Мы сошлись потому, что смотрим с ней в одну сторону. Она считает, что если ученица уже балерина, то сама находит свое видение партии.

Она никогда не подавляет, и говорит, что я все делаю от себя, а она чуть-чуть откорректирует. Я считаю, что это самый правильный подход. Если педагог подавляет личность и характер, то начинается разлад. Балерина – это все-таки индивидуальность.

Любовь Алимпиевна всегда поддерживает меня.  Например, я отрицала себя как Джульетта, Жизель и Аврора. У меня с ними все разное, говорила я ей. Она сказала, что Аврора – сильная балеринская партия. «Ты сильная балерина? – сказала. – Иди от себя. Если будешь делать это уверенно, то все примут». С тех пор следую ее совету, потому что не стоит идти против природы и копировать кого-то.

Вы как-то признались, что вы перфекционист. Скажите, только в работе или в жизни тоже?

В. Т. Как выяснилось, только в работе. В обычной жизни считала себя аккуратисткой, но до того момента, пока не появился ребенок.
Мне как перфекционисту было важно, чтобы книги стояли по росту – от высокой к низкой, и обязательно быть должен плавный переход. Если на диване лежала игрушка, то обязательно уберу ее, поскольку такой непорядок раздражал меня. Но потом поняла, что все это бесполезно, потому что существует что-то, что сильнее тебя, и это нужно принять. Поэтому на какие-то вещи стала закрывать глаза. А может, это знак свыше?

У меня ребенок, мягко говоря, неаккуратный. Я захожу к нему в комнату – и там все не так, как я хотела бы видеть. Наверное, надо приучать к порядку, но это же другая личность, она живет так, как ей нужно. Но что касается работы, то, что зависит от меня, в этом я стараюсь добиваться чистоты. Спектакль все равно живой организм, и бывает, что что-то идет не так, как хотелось бы. 

Есть вещи, которые не зависят от артистов. Например, маэстро взял другой, более быстрый темп, он тоже живой человек, а артист может быть не готов к этому. Поэтому предпочитаю всегда репетировать в разных темпах, потому что понимаю, что на спектакле может случиться что-то похожее, и мне нужно быть готовой работать в любом темпе.

Для меня важно музыкальное сопровождение, вообще бальзам на сердце, когда человек танцует музыкально, и не могу видеть, когда начинают танцевать поперек музыки. А все идет от урока, поэтому детей в балетной школе учат музыке. Это важно, потому что мы всегда рядом с ней.

Перфекционизм похож на самоедство…

В. Т. Я согласна. Психологически он заматывает, если начинаешь от него зависеть. Может, поэтому мне дан такой ребенок, который отвлекает от него?

У Аллы Пугачёвой была песня «Балет».  В ней есть такая строчка: «Балет – ты мой бог». Как вы думаете, искусство, в частности балет, можно обожествлять?

В. Т. Глядя на такую личность, как Майя Плисецкая, можно сказать: да. Недавно посмотрела целый цикл передач про нее и поняла, что она всю себя отдала балету. Слава богу, что в ее жизни появился Родион Константинович, ведь обычно такие люди бывают одинокими – у них нет ни детей, ни мужей. И слава богу, что сложилось так, что она танцевала долго. Мне кажется, что те, кто относится к искусству как к святыне, в основном остаются несчастными и одинокими. Все должно быть в меру. Я бы так не обожествляла. Еще и потому, что мы заканчиваем танцевать еще молодыми людьми, и у нас впереди большая жизнь.

Мой педагог в академии Марина Александровна Васильева рассказывала мне, что когда перестала танцевать, то слегла, а проходя мимо театра, не могла на него смотреть, плакала. Я люблю свою профессию, но не хочу, чтобы у меня так было. Мне понравилось, как сказал Владимир Ким: «Когда перестал танцевать, то у меня как отрезало». Мне хотелось бы, чтобы и у меня так было. Я люблю танцевать, и, наверное, хорошо, когда артист плавно переходит со сцены в педагогическую деятельность. 

Я знаю, что буду скучать по театру, и, наверное, поэтому хочу натанцеваться...  Меня иногда спрашивают: «Вам не надоело танцевать классику?» Нет, не надоело. Я вообще считаю, что балерина считается настоящей балериной до того момента, пока она танцует классику, потому что она и есть балет, и то сложное, что нас держит в форме, заставляет волноваться, переживать и репетировать, репетировать, репетировать…

За предстоящий месяц у вас в театре пятьдесят два раза покажут «Щелкунчика». Неужели при таком количестве одного и того же спектакля артисты не устают от него?

В. Т. У солистов ситуация попроще. У меня будет четыре «Щелкунчика», и в моем случае он не надоест. Наоборот, мне всегда нравится слушать музыку Чайковского. А вот кордебалет – другое дело… Но даже если они скажут, что надоело танцевать одно и то же, то им простительно, потому что действительно физически тяжело. Да и музыка, наверное, может надоесть. Но я уверена, что пройдет год, и артисты кордебалета начнут скучать по «Щелкунчику».

Кроме любви публики и критики у вас есть звание «народная артистка России». Что оно дает – бесплатный проезд, льготы при оплате ЖКХ?

В. Т. Я вам честно скажу: это звание не дает никаких льгот и привилегий, оно просто дополнительное название в программе. Но вы не поверите, недавно я воспользовалась своим пенсионным удостоверением.

Что-что? Каким пенсионным?

В. Т. Я уже год как пенсионер. Мы пришли в парк, где вход был платным, и я вспомнила про это удостоверение, потому что на входе было написано: «Пенсионерам вход бесплатный». Мне стало интересно, и я спросила у сотрудника: «Мне можно пройти?.. Вам показать пенсионное?..» Самое смешное, что в нем фотография, где мне двадцать один.

Он поверил?

В. Т. Да. (Смеется.) При этом как-то покупала шампанское, и кассир попросила у меня показать паспорт. «Спасибо вам за комплимент, – сказала я. – Но рядом со мной двенадцатилетняя девочка, она моя дочь». «Ой, вы сейчас улыбнулись, – ответила она, – и я заметила морщинки под глазами». Я такие истории воспринимаю с юмором. Конечно, мы, артисты балета, выглядим моложе своих сверстников, и мне повезло, что здоровье до сих пор позволяет танцевать классический репертуар. 

Вы знаете, почему в балетное училище берут детей с подходящими данными, то есть должна быть гибкая спина, подъемы, шаг. Потому что если аппарат, так у нас называют тело, не предназначен для балета, то ребенок с детства может сломать свое тело, идя против природы. Ранние травмы приводят к тому, что человек очень рано прекращает танцевать. Если у него что-то болит, он начинает приспосабливаться, например, подавать на другую ногу, которая не болит. Одно цепляет другое, и к сорока годам такой артист много уже чего не может.

Это как в спорте?

В. Т. Да, хотя я считаю, что балет все-таки не так жёсток, как спорт.

В 1956 году состоялись знаменитые гастроли Большого театра в Лондоне. Галина Уланова тогда танцевала Джульетту, но ей было сорок шесть лет. Я ни на что не намекаю, но как вы думаете, есть ли возрастные пределы для балерин?

В. Т. Когда я готовила свою Жизель, наш директор Махар Хасанович Вазиев спросил меня, видела ли я запись Улановой в этой партии. А там ей, кажется, было уже за пятьдесят. Конечно, я ее видела. «Вот если сможешь станцевать первый акт, как она, настолько по-детски и непосредственно…» Он поставил мне в пример Уланову, которая, несмотря на возраст, умела танцевать играючи и легко.

Причем считается, что первый акт «Жизели» самый сложный, потому что во втором вся хореография – специфические руки, голова, прическа, длинное платье – работает по образу. Но в первом акте важна индивидуальность, и балерина должна танцевать как может. При этом она не должна быть дурочкой. В этом вся сложность этой партии. Как сыграть, чтобы зритель поверил, что Жизель обманули не потому, что она такая наивная? В этом плане Уланова всегда была для нас примером.

Действительно, на той записи она скачет, как девочка. Но это все от внутреннего, а не от внешнего состояния. Я тоже сейчас, когда выхожу в партии Джульетты, стараюсь внутренне максимально раскрепоститься, потому что если зажиматься, то будет только хуже.

Я читал, что Уланова старалась двигаться на сцене быстрее, чтобы не была заметна ее старость.

В. Т. Я понимаю, почему у нее намеренно был такой шаг. Все надо контролировать. С возрастом я поняла, что это касается и мимики. Например, если раньше танцевала «Белое адажио», изображала трагедию – у меня были сдвинуты брови. А потом поняла, что этому образу больше идет спокойное лицо, и в основном его играют глаза, и зритель их прочитает лучше. Глаза никогда не обманут. Хорошо, что сейчас в театре каждый спектакль снимают на видео, и есть возможность посмотреть запись.

Вы смотрите свои записи?

В. Т. Обязательно. Не для того, чтобы любоваться, а увидеть ошибки: «О, вот здесь надо плечо вот так не поворачивать… Здесь лицо…» Именно путем просмотров записей спектаклей можно прийти к образу, который кажется максимально выигрышным.

Светская жизнь обошла вас или не хотелось в ней участвовать?

В. Т. Это все не мое. До сих пор приходят какие-то приглашения на различные мероприятия, но я все это не люблю.

Почему?

В. Т. Не знаю, просто не мое. Пиар мне не нужен, у меня даже аккаунт в инстраграме закрытый. Я понимаю, что как только открою его, у меня появится миллион подписчиков, начнут предлагать рекламу, на которой можно заработать. Но мне это не нужно. В какой-то момент я поняла, что мне нужна свобода.

Однажды мне предложили стать амбассадором одной балетной фирмы, и условием было – открытий аккаунт в инстаграме. Я должна была рекламировать эту фирму, в интервью представляться не как Виктория Терешкина, а как амбассадор такой-то фирмы. На моей одежде должен быть заметен ее лейбл. Я подумала: зачем мне все это, зачем эта кабала? Лучше сделаю фотографию и выложу, когда захочу, а не потому что так надо сделать. И без всякого лейбла. Не для меня все это. Не нужны мне лишние деньги. Лучше я буду жить так, как мне хочется и нравится.

Недавно одна ваша бывшая коллега сказала, что ее ноги являются национальным достоянием. Как вы думаете, ноги или руки могут быть национальным достоянием?

В. Т. Эта же балерина сказала про себя: «Я – балерина всея Руси». Как можно саму себя короновать таким образом? И, конечно же, никаким достоянием не могут быть ни ноги, ни руки. Мне все это чуждо и кажется странным. С другой стороны, я никого стараюсь не осуждать, ведь каждый человек сам выбирает свой путь. Та же балерина в свое время могла пойти другой дорогой, но она выбрала такой путь.

Ваш коллега Кимин Ким в интервью нашему журналу рассказывал, что много ест, и при этом добавил, что за это признание его возненавидят все балерины. Я правильно понял, что запретов у танцовщиков меньше, чем у балерин? И какие самые жесткие у вас?

В. Т. Я вам скажу, что мне повезло, и только один раз мне сказали: «Вика, нужно похудеть». Это был такой возрастной период. Потом все как-то устаканилось, и действительно ела все, что хотела.  Девочки мне тоже завидовали и не верили, что у меня нет ограничений. После декрета был период, когда нужно было строго сдерживать себя, и я приложила титанические усилия, чтобы остаться в той форме, в какой привыкла себя видеть. На протяжении полутора лет я не только ограничивала себя в еде, еще не ела после пяти вечера. Знаете, по утрам очень гордилась собой, что не сорвалась и в хорошей форме.

Как преодолевали соблазны? Например, жареной картошки хотелось?

В. Т. Конечно. Если хочется, то съешь, но до пяти вечера. Сейчас я могу выложить в инстаграм фото шведской булочки, которую собиралась съесть. Некоторые пишут в комментариях: «Не верю, что вы едите такое!» А я отвечаю, что до этого съела скрэмбл, томаты и авокадо. У меня такой период, что могу позволить себе все. Метаболизм работает.

Сейчас намеренно отказалась от алкоголя, и не могу сказать, что очень страдаю от этого. Раньше после спектакля могла выпить бокал вина, чтобы расслабиться, но утром после него голова тяжелая, ноги какие-то странные. И я подумала: ради чего этот бокал? Ради пятиминутного расслабления, а какая расплата утром?

Но главное, чтобы держать форму, нужен режим сна. Я стараюсь ложиться до нуля часов. В день спектакля, конечно, это не получается, потому что выходим из театра после одиннадцати, потом еще пока дома расставишь все цветы. Я не могу просто так их положить, мне надо их подрезать, распаковать, расставить, а иногда из бывает так много. Потом еще нужно отмыть голову от лака, снять ресницы, смыть остатки грима и только потом попробовать уснуть на адреналине, потому что столько впечатлений бывает. Порой встаешь утром, а тело такое, как будто его всю ночь палками били.
Меня иногда спрашивают: как вы восстанавливаетесь?  Мне кажется, они думают, что у меня какая-то богемная жизнь, и проснувшись, я умываюсь росой, иду на массаж. 

На самом деле не важно, был спектакль накануне или не было, встаю в 7:25, собираю ребенка, отвожу в школу и иду в театр на урок. Даже если у меня выходной, то есть нет вечернего спектакля, все равно встаю в 7:25, потому что кроме меня никто не отвезет ребенка в школу. Хотя мы это делаем вместе с мужем, но все это уже стало привычкой.

Драматические актеры прообразы своих ролей подсматривают в реальной жизни. В балете это правило не работает. А как тогда?

В. Т. Я всегда иду от себя. Мне очень приятно слышать, когда говорят: «Вы не только балерина, но вы еще и драматическая актриса». Для меня это высшая похвала.

Как вы нашли «свою» Анну Каренину?

В. Т. Все, кто готовит ее, перечитывают роман Толстого, и все равно она у всех разная. Я еще пересмотрела кучу разных фильмов.

И с Татьяной Самойловой?

В. Т. Мне она показалась слишком взрослой. Понравилась Софи Марсо. Из современных еще Кира Найтли понравилась.

Много написано и сказано, что сегодня в балетном мире не существует такого, чтобы из зависти подкладывали соперникам битое стекло в пачки. Но неужели нет творческой конкуренции или ревности к коллегам из Большого театра или Михайловского?

В. Т. Никакой зависти точно нет. Мы, скорее, сравниваем себя с ними в каких-то нюансах. Иногда говорим: «Вы видели эти руки?! Ну, это Москва».  То есть имеем в виду, что для нас, в Петербурге, такое неприемлемо. К слову, сейчас Академией русского балета руководит Николай Максимович Цискаридзе, и он привносит что-то московское в процесс обучения. Скажу честно: это очень трудно воспринимать. Педагоги веками из рук в руки, из ног в ноги передавали свой опыт, а теперь им говорят: «Больше так не делаем, а делаем вот так, как это делают в Москве». Но для нас, петербуржцев, это неприемлемо. И потом всегда считалось, что у нас самые красивые балерины, а в Москве – мужчины танцовщики.

С самими артистами Большого театра у нас хорошие контакты. Они приезжают на гастроли к нам, мы к ним, и всегда прекрасно общаемся. Два года назад они привозили «Спартак», а я обожаю его в постановке Григоровича. Мы с мужем взяли билеты и с удовольствием его посмотрели.
А потом на нашей сцене у них случилась череда травм. Кажется, человек семь «сломалось». Они уже начали думать, что петербуржцы их сглазили, хотя это, скорее всего, случайность, просто бывает такой период, когда в театре случаются травмы.

А какое отношения к Михайловскому? Тоже нет творческой ревности?

В. Т. Прозвучит высокомерно, но нет.

В одном из интервью вы признались, что каждый новый год смотрите «Иронию судьбы». Зачем?

В. Т. Так этот фильм идет раз в год.

Но можно же посмотреть в интернете…

В. Т. В этом-то и все дело. Посмотреть можно где угодно, но смотреть лучше 31 декабря.  Это традиция. Такая же, как раз в год наряжать елку. Кстати, я обожаю ее наряжать, а вот разбирать – нет.

Неужели будут и оливье, и селедка под шубой, и шампанское по традиции?

В. Т. Да. Хотя в этом году мы нарушим все традиции. Мне поставили «Щелкунчик» на тридцатое декабря, и я попросила разрешения уехать, и нас отпустили. Мы полетим на Кавказ, там у мужа живут бабушка с дедушкой. Первого января у дедушки будет юбилей – 90 лет.

фото на главной странице
Дарьян Волкова