Виталий Серебряков: «Пиковая дама» в Эрмитажном театре была одним из лучших моих спектаклей!»
Солист прославленной московской «Геликон-оперы» Виталий Серебряков – обладатель мощнейшего голоса и огромного артистического дара. Он учился сначала как баритон, потом по совету педагога перековался в тенора, в результате чего имеет обширный опыт пения в разной тесситуре. В «Пиковой даме» в постановке Ильи Архипова и Санкт-Петербургского театра имени Шаляпина, прошедшей на роскошной барочной сцене Эрмитажного театра, Серебряков спел и сыграл Германа так, что публика после спектакля на его выходах разве что не выла. Сегодня Виталий в гостях у «ЭГОИСТА».
Виталий, вы начали меня удивлять еще на пресс-конференции. Вы так живо и так современно обрисовали образ Германа словами, что сразу стало интересно: а как же вы его сыграете и споете? Вспоминаю, что вы назвали Германа законченным психом, которого в нормальном обществе госпитализировали бы при первой возможности. И что Герман – это альфа-самец, которому обязательно нужно, чтобы его полюбила самая, скажем так, «породистая самка». Я, к слову, совершенно с вами согласен в обоих случаях. Скажите, а как вообще складываются ваши отношения с «Пиковой дамой» Чайковского? Вы же поете Германа далеко не первый раз, насколько мне известно…
Виталий Серебряков. Я пою Германа с 2018 года, когда у нас в «Геликоне» после реконструкции театра постановка «Пиковой дамы» была восстановлена в зале «Стравинский», – это большой зал, до реконструкции его еще не было. Я в 2018 году дебютировал в этой роли и с тех пор пою Германа и у себя в театре, и на выездах по стране: в том же 2018-м пел в Михайловском театре, в Красноярске и еще во многих городах.
Я знаю, что эта партия считается достаточно трудной и что кто-то из теноров даже срывал голос на ней... А как вы справляетесь? И второй вопрос: Чайковский специально издевается над тенором или в чем тут дело?
В. С. Да, было такое, срывали. Дело в том, что партия Германа написана как будто бы для двух голосов. Для одного, который начинает явно выраженным тенором в первой арии и продолжает в диалоге с Томским: «Ты меня не знаешь, нет, мне ее не разлюбить». А потом во втором акте композитор опускает партию Германа в более низкую – баритоновую – тесситуру: в сцене в спальне графини, потом в казарме. Мне это по голосу позволяет природа-матушка: она наделила меня таким голосом, что я изначально был баритоном, а теперь состоялся как тенор.
Я учился в училище при Московской консерватории как баритон, потом в Ростове-на-Дону закончил как баритон, но чувствовал, что что-то не так. Как будто бы я не в своей тарелке, когда пою, и это мало кому интересно. И вот в Москве один педагог, к которому я попал, в общем-то, случайно, сказал мне: похоже, что ты тенор. И изначально, с первого же урока поставил мне арию Германа «Я имени ее не знаю». Я, к удивлению, с первого раза с ней благополучно справился – и с тесситурой, и с верхними нотами. Он мне сказал: как тенор ты можешь пойти в оперную жизнь, как баритон, я думаю, ты не будешь никому интересен. А в твои годы нужно уже блистать!
И вот с тех пор я кроваво, но переходил из баритона в тенора: попою один день, а потом дня три вообще о пении речи быть не может. Из них день-два вообще разговаривать сложно – так постепенно перестраивались у меня горловые мышцы. Видимо, это еще связано с возрастной физиологией, потому что я понимаю, что таким голосом, как сейчас я пою, я бы не смог петь ни в 20 лет, ни в 25.
А как вам вообще «Пиковая дама»? Как вы относитесь к Чайковскому как к композитору в целом? Вот у вас какое-то есть свое личное отношение?
В. С. Да, есть. Я, конечно, понимаю, что Чайковский общепризнан, что это русский гений, безусловно. Но, положив руку на сердце, я не всю его музыку могу воспринимать с первого прослушивания, хотя чисто внешне она не выглядит сложной для восприятия. Какие-то вещи я начинаю понимать, когда я слушаю их в пятый, в десятый, в пятнадцатый раз.
Для того, чтобы понимать всего Чайковского, нужно быть подготовленным музыкантом, подготовить свой слух. Есть у него такая музыка, которая врезается тебе в подкорку сразу, мгновенно входит в твою душу, в сердце, как, например, «Щелкунчик». Там все понятно от первой до последней ноты.
А некоторые симфонические и оперные произведения, и даже та же самая «Пиковая дама», не так просты, как кажется: когда я впервые услышал «Пиковую», за исключением известных хитовых арий «Что наша жизнь?» и «Прости, небесное созданье», для меня многое было загадкой. Чайковский для понимания часто требует какой-то внутренней работы, на мой взгляд.
Известно, что Чайковский ругался на Вагнера, а Вагнер – я вообще не уверен, что он слышал что-то из Чайковского. А вы как относитесь к этому противостоянию спустя полтора столетия?
В. С. Они, конечно, оба были гении. Верди тоже не воспринимал Вагнера, потому что у них было какое-то противостояние между собой. Буквально год назад я впервые исполнял партию Зигмунда в «Валькирии» Вагнера, в концертном исполнении во Владивостоке. Есть какая-то параллель между Чайковским и Вагнером в том, что он тоже не сразу доступен. Его музыка тоже не самоиграющая, за исключением отдельных хитовых моментов наподобие «Полета Валькирии». Вагнер и Чайковский – два гения, которые не были сразу доступны всем. Чайковский к тому же был самоед, он уничтожал какие-то партитуры свои, периодически ему все не нравилось. Ему говорили: гениально! А он: да нет, это просто отвратительно! У него был такой перфекционизм – до болезненности. Вагнер тоже где-то был схож с ним в этом, мне кажется.
Что касается нынешней постановки в Театре Шаляпина – как вы в нее вписались, понравилась ли вам она, как вы относитесь к купюрам?
В. С. Вы знаете, там как таковых-то купюр, в общем-то, и не было. Там буквально незначительная купюра была в одной страничке в сцене в спальне графини. Да, собственно говоря, и всё.
Что вы думаете о режиссерской работе Ильи Архипова?
В. С. Я когда приехал, мне изначально его идеи, задумки понравились. Понравилось и как он ведет репетиции: при всей нетривиальности замысла Илья никогда не переходил грань какой-то пошлости, грань какой-то недозволенности, что сейчас часто происходит именно с «Пиковой дамой» в постановках многих европейских театров и режиссеров. Это бывает просто отвратительно. И это было как-то ново. Илья правильно сказал, что «Пиковая дама» – это такое большое полотно, где можно столько всего найти; здесь и какие-то задумки Чайковского, и какие-то подтексты. Он говорил об этом аргументированно, убедительно, и мне было работать с ним комфортно.
Но когда я за день до премьеры увидел свой костюм, меня и многих тоже это поначалу шокировало: чересчур уж Герман «белая ворона» в этой шапочке тинейджерского такого склада. Мне сначала этот образ показался несопоставимым с моей манерой исполнения, голосовой подачей текста. В итоге я попытался создать какой-то образ, сопоставимый с внешним видом этого Германа.
Это выглядело действительно странно, но зато такое не забудешь! Мысль режиссера, кажется, лежит на поверхности: если Герман так беден, то пусть он будет одет как бомж…
В. С. Мне были интересны какие-то находки в плане декораций: например, этот палец, который на меня давит ногтем сверху.
Последний вопрос про «Даму». Худрук «Геликона» Дмитрий Бертман как-то говорил о том, что в образе графини Чайковский использовал черты Надежды Филаретовны фон Мекк, что это достаточно злая пародия на человека, который на протяжении тринадцати лет фактически содержал Чайковского. Если принимать всерьез факт существования в человеческом обществе морали, как можно к этому отнестись, по-вашему?
В. С. Ну, графиня все-таки там в опере «80-летняя карга». Надежда Филаретовна же не была таковой на тот момент.
Тут же дело не в документальной точности, а в сути. Вспомните хор «Благодетельница наша!» Для Чайковского было унизительно быть кому-то чем-то обязанным, мне кажется. И он мстил фон Мекк за то, что вынужден был унижаться в письмах к ней, лицемерить, называть ее другом, при этом в письмах к своему брату Модесту именуя ее старухой…
В. С. Да, а вот у нас в «Геликоне» в постановке Дмитрия Бертмана графиня предстает в виде сексуальной, обольстительной женщины, которая приходит и как бы говорит Герману: ну посмотри ты на меня, я же красивая женщина! Неужели и ты с этими картами ко мне пришел? Ну посмотри же на меня, почему ты на меня внимания не обратишь? Опять три карты? Да сколько ж можно! Как все осточертели…
Похожие идеи просматривались в знаменитой постановке Алексея Олеговича Степанюка в Мариинском театре. Я с ним обсуждал этот вопрос. Он считает, что энергия, которая присутствует в общении Германа с графиней, имеет, прежде всего, сексуальный характер. Причем они с Бертманом явно не договаривались…
В. С. Режиссер Илья Архипов нам показывал, что в «Даме» на самом деле много скрытого юмора, есть загадки, коды, которые заложил сам Чайковский. А есть такие моменты, где композитор как бы предлагает нам:
сами додумайтесь!
Как вам совместное музицирование с Фабио Мастранджело и оркестром Театра Шаляпина «Северная Симфония»?
В. С. Очень немаловажно, что Фабио – не только исключительно талантливый и высокопрофессиональный, но и очень позитивный человек. Наши репетиции проходили в очень добродушной творческой атмосфере, всегда с юмором. Со стороны Мастранджело нет никакого прессинга, никакого подавления, доминанты на оркестр, на певцов, на солистов. Даже если какой-то оркестрант где-то что-то сыграл невпопад, Фабио обыграет это все с юмором, с присущим ему артистизмом. Забьется под пульт, например, изображая – а что это было? Этого не может быть, это не ты! Это очень важно, и все наши репетиции прошли именно в таком ключе. Я очень рад, что мы с ним познакомились, посотрудничали и сделали вместе неплохой, на мой взгляд, оперный спектакль.
Как вы считаете, какой период сейчас переживает оперное искусство? Упадок или подъем? Или, может быть, что-то еще?
В. С. Знаете, развитие оперного искусства идет, скорее, не по спирали, а скачкообразно. Наступает время мастеров, потом какой-то спад. Не могут все время, к сожалению, рождаться Атлантовы, Милашкины, Карузо... Не знаю, как оценить, – смотря с какой точки зрения посмотреть! В чем-то, может быть, упадок, потому что раньше певцы воспитывались и созревали постепенно – шли от каких-то более легких лирических партий к более сложным. Сейчас, по моим ощущениям, опера похожа на конвейер: может петь баритон в 25 лет Риголетто, можешь в 23 петь Канио – хорошо, пой! А то, что это может повлечь за собой какие-то негативные последствия, – неважно. Мы с вами уже вспоминали о том, что кто-то потерял голос на партии Германа, – такие примеры, к сожалению, есть.
Из-за чрезмерного увлечения коммерцией утрачена какая-то, что ли, оперная гигиена, постепенность развития… В 1980-е годы и даже в 90-е еще трудно было даже представить, что Герман может выйти петь «Прости, небесное созданье» в синем спортивном костюме Adidas, в белых кроссовках и с газеткой подмышкой. Такое было, по-моему, в Рижской опере. Но такой вакханалии много именно в европейских постановках. Я бы вообще многих отлучил бы от Чайковского, предал анафеме и запретил к Чайковскому прикасаться в судебном порядке. Есть такая постановка, где в финале, когда Герман в пух и прах проигрался, он выходит на сцену совершенно голым. Это австрийская постановка, у меня есть это видео, и, по-моему, это просто отвратительно. А может быть, это месть нам, русским, какие-то русофобские вещи. Не знаю, с чем это связано, но, на мой взгляд, должна быть какая-то грань, которую нельзя переступать.
Да, мысль очень линейная: проиграл все вплоть до нижнего белья, так раздевайся донага. На мой взгляд, было бы интереснее, если бы он голым пришел в спальню к графине с намерением ее соблазнить…
В. С. В общем, я за определенную цензуру в оперном искусстве – за худсоветы как минимум.
Давайте теперь про вас. Вы пришли в оперу не сразу, сначала вы там у себя в Таганроге выучились на авиаконструктора. Почему же музыка в итоге все-таки победила?
В. С. Потому что музыкантом я чувствовал себя изначально, с детства. Когда мне было буквально полтора-два годика, у нас был такой деревянный старый проигрыватель с кучей пластинок – его папа купил где-то у знакомых с большим приданым винила. И там были, конечно, пластинки Анны Герман, Мартынова и всех эстрадных певцов той эпохи. У меня папа очень музыкальный был, Царствие ему Небесное. Он очень любил вокальную музыку, знал многие баритоновые и теноровые арии наизусть. Моя бабушка пела в Таганрогском оперном театре, у нее был контральто. Но потом, когда вышла замуж, ее муж очень сильно ревновал и запретил ей выступать на сцене, и она в итоге ушла из театра. С детства я пел, я все пластинки, которые у нас были, знал наизусть. Родители мне говорили: Виталий, поставь, пожалуйста, нам какую-нибудь песню. И я знал, на какой она пластинке, какая дорожка.
И потом где-то в магазине я увидел маленькое детское пианино, буквально в две с небольшим октавы. Я поиграл на нем, загорелся, и мне его купили. Потом родители поняли, что я хочу учиться в музыкальной школе, и повели меня на прослушивание: в музыкальную школу меня зачислили сразу. В музыкальной школе я учился на фортепианном отделении. У меня детство вообще было очень бурное. Я учился в общеобразовательной школе, в музыкальной и еще занимался спортом – четыре года плаванием до первого юношеского разряда и потом легкой атлетикой и спортивной акробатикой, по которой у меня третий взрослый. Еще до поступления в авиационный техникум дзюдо занимался.
Как же вас тогда занесло в авиационный техникум, если с музыкой было так все хорошо?
В. С. Так получилось, что я учился в музыкальной школе, и потом, когда нужно было действительно уже более плотно заниматься, сидеть не по 15 минут, когда мне все очень легко давалось, а по часу-полтора-два разучивать более сложную программу, меня манила улица, футбол, манило Азовское море, рыбалка. И меня, конечно, было не удержать. В итоге в общеобразовательной школе у меня пошли какие-то пробелы, тройки. Родители меня решили после восьмого класса из музыкальной школы забрать, и я стал ходить домой к частному педагогу по фортепиано, чтобы научиться играть не то, что нужно по программе, а то, что мне нравилось, – эстрадные песни себе в удовольствие. Хотели меня отдать, конечно, в музыкальное училище, но доброжелатели, родственники сказали: ну это разве профессия для мужчины? Давайте в авиационный техникум!
Я никогда не любил точные науки, и меня после восьмого класса отдали на полтора месяца подготовиться к математике и физике. Я поступил в авиационный техникум даже на стипендию. На первом курсе пришел музыкальный работник, который набирал студентов в эстрадный ансамбль техникума. Я попал туда клавишником и солистом. Все четыре года вместо того, чтобы чертить чертежи, я играл в эстрадном ансамбле. А чертежи я сдавал благодаря девушке, с которой я встречался со второго курса: она была круглая отличница, у нее были очень хорошие способности к чертежам, к точным наукам, она за меня их чертила, пока я репетировал в студенческом ансамбле.
Виталий, вы такой высокоталантливый разносторонний человек, и судя по тому, что вы родились в Таганроге, у вас какие-то казачьи корни?
В. С. Мой прадед по отцу, по рассказам моего папы, был донской казак под два метра ростом.
А что в жизни лично вам приносит наибольшее удовольствие?
В. С. Мне искренне нравится петь в опере, мне нравится процесс репетиций, подготовки к новым ролям, мне нравится открывать клавир какой-то новой для меня оперы, люблю погружаться в процесс изучения. По сути, я в жизни сейчас делаю то, что я хочу и что мне нравится, – быть на сцене, быть в опере, в этом непростом элитарном искусстве, которое не всем знакомо и не всем понятно. Тем не менее, когда я приезжаю в свой родной Таганрог, и мы где-то собираемся на какое-то застолье, юбилей, еще что-то, и я там буквально случайно издам пару звуков, зачастую люди, которые никогда не соприкасались с оперой, не ходили в театр, а слушают обычную эстрадную ширпотребную музыку, тут же вспыхивают – у них от удивления и восторга загораются глаза. Это обычные люди, которые работают на металлургическом комбинате или на кожевенном заводе, и они, открыв рты, начинают слушать, и для них это просто восторг – не по телевизору, а вживую услышать настоящего оперного певца. Я могу им спеть ариозо Канио «Смейся, паяц» или неаполитанскую песню «Скажите, девушки». Это меня всегда очень удивляет: как эти простые люди могут так загораться, услышав что-то из области большого искусства – из оперы, о которой они даже общего представления не имели.
Этот факт говорит и в пользу большого искусства, и в пользу простых людей. Не хотел бы показаться льстецом, но когда вы выходите на сцену и начинаете петь, мне лично сразу становится хорошо. Такой эффект я испытывал до вас от живого пения Йонаса Кауфмана и Рене Папе.
В. С. Спасибо за такие сравнения, но я могу вам сказать, что этот спектакль в Эрмитажном театре, где вы меня слышали, был, наверное, по моим собственным впечатлениям, одним из самых лучших моих спектаклей, если не самый лучший. Конечно, не все получилось, чего хотелось, но, знаете, есть очень ровные стабильные певцы – не буду переходить на имена, – но приходишь на них в театр, все хорошо, все ровно, но общее впечатление я бы мог назвать «бритый еж». Все аккуратно, причесано, но это не вызывает никаких эмоций. Я же в этой «Пиковой даме» был, наверное, на вершине, на которой постоянно находиться, к сожалению, невозможно. Спеть пять спектаклей подряд в таком же качестве едва ли возможно. А в тот вечер в Эрмитажном театре все пазлы сошлись, и я, прежде всего, сам получил от того, что я делал и что все мы делали, огромное удовольствие. И мне не стыдно было выходить на поклоны.
