Влад Маленко: «Басни стали вызовом мне самому»

В свои 55 лет Влад Маленко реализовался во многом: Поэт (Книга Года 2025, Премия Грани-При Поэт Года 2025), режиссер и актер, тележурналист, основатель и художественный руководитель Московского театра поэтов, худрук Всероссийского фестиваля молодой поэзии и драматургии им. Леонида Филатова «Филатов-Фест». Стихи обладателя многочисленных наград и победителя литературных конкурсов фигурируют в разных фильмах, их читают со сцены и на кухнях. На энергичность его лирики накладывается абсолютно четко выраженная гражданская позиция, и оттого голос его звучит еще отточеннее. О детстве, отце и Владимире Высоцком, изумлении творчеством Бродского и Ходасевича, важности «подслушать тишину» на сцене, оценке Смоктуновским его басен, об общении с Леонидом Филатовым, любимом женском кинообразе, близости Антониони к Пастернаку, бесполезности экранизации «Анны Карениной» и многом другом Влад Маленко рассказал в эксклюзивном интервью «Эгоисту».

По удивительному совпадению вы родились в один день с Владимиром Высоцким и Робертом Бернсом. Были ли они для вас в чем-то ориентиром в творчестве?

Влад Маленко. Когда я уже прощался с юностью и со страной, в которой родился, то подмечал появление в Москве на набережных несколько странных размашистых одинаковых надписей на отвесных мокрых стенах: «Рожайте детей в январе!» В этих тайных знаках был, наверное, пасхальный апрельский привет будущим поэтам от наших наивных и отчаянных родителей... Разумеется, такие яркие негасимые фонари, как Роберт Бернс в паре с Маршаком и Высоцкий меня грели невероятно. Я уж молчу о том, что двадцать лет прослужил в театре на Таганке и мой гримерный столик соседствовал со столиком Владимира Семеновича, а общие наши товарищи и друзья - для него - ровесники, а для меня старшие - были партнерами по сцене и творческим и житейским делам.

Помните самое первое стихотворение, после прочтения которого вы сказали: «И я так смогу! И я так хочу!»?

В.М. Я никогда не хотел так же. Разве что махине-Гоголю подражал лет в десять: исписывал школьные тетради приключениями какого-то насекомоподобного человечка с безуспешной претензией на сатиру... Но вот потом одно удивление меня прошибло, обожгло. Это было совсем перед армией. Я увидел в одной военной канцелярии листок с перепечатанным текстом Бродского и обомлел... И это в момент отодвинуло в дымную даль и Андрея Вознесенского, с которым познакомился еще мальчиком, и любимого Владислава Ходасевича... Даже бубенцового плакальщика Сашу Башлачева.

Почему Евтушенко прав в своих строках «Поэт в России – больше, чем поэт. В ней суждено поэтами рождаться лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства, кому уюта нет, покоя нет»?

В.М. Это такой большой разговор. Россия - незаконченное поле экспериментов имени Владимира Ивановича Вернадского... И поэт здесь как будто сумасшедший синоптик, как некая полуживая кукушка в настенных часах - нарывается, дерзит, лезет в бутылку, предугадывает события.

Актерская профессия вас эмоционально раскрепостила?

В.М. Нет же. Это одна из форм ветреного движения, содрогания, прерывистого детского дыхания, которая подчеркивает игровую дионисийскую природу той словесной стихии, с которой лично я имею дело.

Текст какого автора вам вдохновеннее всего произносилось со сцены Таганки, Моссовета?

В.М. В Таганке, конечно, Достоевского и Шекспира, в театре Моссовета - Булгакова. Хотя у нас был спектакль «Он пришел» по пьесе Пристли, в котором я минут на десять оставался на сцене один на один с Георгием Жженовым. И вот тут было важно подслушать тишину, подхватывать слова такого партнера. Впрочем, с большущими мастерами на сцене мне повезло! И ещё как повезло! Я показывал свои поэтические пародии Иннокентию Смоктуновскому, и он хохотал до небес. Играл, слава Богу, вместе с Борисом Ивановым, Ниной Дробышевой, Иваном Бортником, Семеном Фарадой, Аллой Демидовой, Валерием Золотухиным, Александром Трофимовым, Юрием Любимовым... Позже с потрясающими Сашей Яценко и Пашей Деревянко... О чем говорить-то?

У вас дома была традиция семейных кинопоходов? Как близкие относились к самому массовому из искусств?

В.М. Волшебство кино для меня счастливо началось с домашних отцовских кинопоказов. 12-миллиметровая пленка. Стрекот её. Таинственный запах трения механических соединений. И это было немое кино. То есть я пережил рождение кино внутри собственного детства. И как бы вырос вместе с Чаплиным и лучшими мультами. А что касается самого вопроса, то скорее, мы вместе с соседями в коммуналке уютно собирались в той жизни до конца света перед телевизором и во все глаза смотрели премьеры фильмов и лучших сериалов.

Помню, в телевизоре Штирлиц, в окне ни одного прохожего. Казалось, все люди мира тоже дома внимают этому фильму Татьяны Лиозновой. Уже потом, когда я себя сам делал, то ходил как на работу регулярно в тот же «Иллюзион», высматривая зарубежную классику. А ещё помню, как вдохновенно Леонид Филатов нам с Денисом, своим пасынком, рассказывал о кино, об Ингмаре Бергмане, об Андрее Тарковском, о Виме Вендерсе. Филатов был подлинным законченным киноманом.

Какие фильмы из советского детства можете пересматривать с любого кадра?

В.М. Ты знаешь, мне причиняет резкую боль такое занятие. Это, как видеть через стеклышко, закопанное в земле часть рая с замерзшими в небе архангелами, с запекшейся кровью собственной несбывшейся мечты.

Ваше стихотворение «Фильм» заканчивается строками: «На тропинку, на бетонку Дождь прольет слезу коровью. А потом проявят пленку - Все засвечено любовью». Какие фильмы запомнились вам послевкусием эмпатии и нежности?

В.М. Это послевкусие - самое прекрасное не только для кино, но и для встречи с миром настоящего художника вообще. Господи, как важно человеку побывать внутри фильма «Пролетая над гнездом кукушки», а потом вернуться домой и встать под звонкий холодный душ.

Случился ли в вашей жизни фильм, который перевернул ваше нутро?

В.М. Внутри меня очень близко переплетены кино и поэзия. Собственно, настоящее большое кино – это поэтический мир. Я не про сравнение со стихосложением сейчас. А про образ движения внутри времени. Поэтому я сам и живу внутри своего кино, которое меня ошеломляет ежедневно. Такой способ существования внутри собственной реальности. Угол зрения. Правильная работа себя, как осветителя, если угодно.

Экранизации стараетесь не пропускать? Или равнодушны?

В.М. Это нелинейный процесс. Не могу точно ответить на такой вопрос. Но уверен, что, например, «Анну Каренину» бесполезно снимать. Бес-по-лез-но. Этот ослепительный шар величайшего романа человечества не надо делать плоским высказыванием какого-нибудь очередного Сосискина. Даже если это Урсуляк в юбилей Толстого. Кино не должно быть упрощенным телодвижением книги. У кино свое достоинство, сравнимое с воздействием полотен великих живописцев, с музыкой Моцарта и Прокофьева.

Комедии смазывают вашу «карту будня»?

В.М. Это бывает. Это может помочь в смысле переключения. Но я же уже такой ужасный зритель. Как, помнишь, Станиславский смотрел этюд учеников и шептал с отрешенным грустным видом своим ассистентам: «Очень может быть это смешно! Очень!»

Идеальный фильм для свидания назовете?

В.М. Тут важна обратная перспектива. Извини за эротический контекст. Иногда, чем абсурднее кино по отношению к поцелуям, тем прекраснее. Больше смеха. А он - контрапункт.

Кто для вас стоит на пьедестале киноискусства из актрис?

В.М. Я почему-то сейчас вспомнил нескольких потрясающих голливудских кинодив, но вдруг закрыл глаза и увидел фото из «Огонька», которое миллион лет назад было наклеено рядом с кроватью бабушки Пелагеи Степановны. На нем, широко открыв глаза, улыбалась грустно бедная наша Инна Гулая в фильме Кулиджанова «Когда деревья были большими».

«Реальность становится продолжением киносеанса» - ваша строчка. Какого рода киносеанс ближе всего в вашей нынешней реальности?

В.М. Хороший вопрос. Клубится синеватый туман с моросью. И мы на мосту. Другого берега не видно. Рядом несколько близких людей. Все они в движении, в напряжении. Все мы в мыслях о другом береге. Такой, знаешь, пророческий полусон перед пробуждением.

Приживается ли в вашей жизни такой формат, как сериалы? Какие произвели особенно яркое впечатление?

В.М. Мне пока некогда. Но я пробую учиться этому занятию.

Кто для вас безусловный киноавторитет?

В.М. Такого сейчас нет.

Кого бы из режиссеров вы сравнили с Пастернаком в кино, а кого – с Есениным?

В.М. Мир Бориса Леонидовича близок киномазкам Микеланджело Антониони, а где-то и Бергмана... Есенин, видишь ли, совсем неровный. Есть «Пугачев» и «Кобыльи корабли», и тут на помощь может вдруг прийти Алексей Герман... Короче говоря, есть Есенин - Пырьев, а есть Есенин - Козинцев...

Фильмы с каким иностранным актером вы стараетесь не пропускать?

В.М. Мэтью Макконахи.

«Ведь кино – это если проснуться и понять, что тебе еще снится?» – строчка из вашего стихотворения «Киноискусство». Это можно назвать вашим определением, что есть кино? Или добавите еще слова?

В.М. Настоящее кино пренебрегает такими мелочами, как смерть, совесть, предательство. Оно делает тебя лёгким, безответственным и смелым, как будто ты опять равнодушный ребенок Пушкин. Созерцаешь и радуешься. Понимаешь, когда отца уже не было на этом свете, я случайно узнал от одного родственника, что, когда папе было пятнадцать лет, он в одиночку построил в подмосковном поселке Кратово деревянный сарай-кинотеатр, сбил из досок такой кино-ковчег, сам собрал из разных деталей устройство для показа фильмов и приглашал людей на сеансы. «Твой отец позвонил мне и спросил, как назвать свой кинотеатр? – рассказывал мне родственник дядя Саша, – и я ответил ему: Валера, назови этот домик «Мечтой». Он так и сделал.