Война стала мировой: 4 августа 1914 года Великобритания объявила войну Германии
Доктор политических наук, доктор философии (Ph.D.), кандидат исторических наук, профессор университета Такусёку (Токио), ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН (Москва), член-учредитель Национального союза библиофилов (Россия)
4 августа 1914 года Великобритания объявила войну Германии. Европейский конфликт принял мировой масштаб, когда англичане нанесли первые удары по германским владениям на других континентах и по флоту в дальних морях. Европу к новой войне толкали германские и австрийские генералы, французский президент Раймон Пуанкаре, российский посол в Париже Александр Извольский. Мировой ее сделал британский министр иностранных дел сэр Эдуард Грей. Но все по порядку…
В начале ХХ века Британская империя занимала исключительное место в мировой политике. Ее владения, включая доминионы Канаду и Австралию, находились на всех пяти континентах. До конца XIX века Англия оставалась «мастерской мира», занимая ведущие места в науке и в промышленности, пока ее не начали теснить Германия и США. Британский гражданский флот господствовал в мировой торговле, что подкреплялось самым мощным в мире военным флотом. С помощью цепочки аванпостов от Гибралтара до Сингапура и Гонконга «владычица морей» фактически распоряжалась намного большей территорией, чем та, которой владела формально. Если это не «мировое господство», то что?
Британская дипломатия считалась лучшей в мире – по крайней мере, самой эффективной. Ее основу составляли кадровые чиновники МИДа, потолком карьеры для которых был пост «постоянного заместителя министра». Постоянного – потому что он не менялся вместе с министром, который назначался из числа депутатов парламента от правящей партии. Высшее руководство внешнеполитического ведомства и послы в столицах великих держав, конечно, могли влиять на шефа, но не они определяли стратегический курс. От министра зависело очень многое. Он мог утаить даже от ближайших сотрудников истинные мотивы и цели политики страны. Он мог не ставить в известность о конфиденциальных переговорах ни коллег по кабинету, кроме премьера и, допустим, военного министра, ни парламент, на рассмотрение которого представлялись все формально заключаемые договоры. Он мог закрыть глаза на «взаимопонимание» военных под предлогом того, что это не входит в его компетенцию. А в критический момент мог достать из сейфа документы – в виде обмена нотами или письмами с послом одной из держав – и объявить о «моральных обязательствах», побуждающих империю к решительным действиям вплоть до вступления в войну. Так оно и вышло.
Среди главных действующих лиц мировой драмы 1914 года министр иностранных дел Британской империи 52-летний сэр Эдуард Грей, занимавший свой пост с декабря 1905 года, стоит особняком. Любитель сельской жизни, заядлый рыболов и знаток птичьего пения, он до назначения главой МИДа двадцать лет был членом палаты общин от Либеральной партии, но никогда не входил в правительство, не считая трехлетнего пребывания в должности парламентского вице-министра иностранных дел в 1892–1895 годах. Грей не имел опыта жизни и работы за границей и не говорил по-французски, что в ту пору было обязательным для дипломата. Союз с Токио (1902) и «сердечное согласие» с Парижем (1904) достались ему в наследство, но оформление Антанты произошло именно при нем, равно как и заметное улучшение отношений с США. Даже с учетом того, что министра окружали высокопрофессиональные дипломаты, Грей сыграл большую личную роль в мировой политике. Тем более удивительны оценки, которые давали ему современники.
«Грей ничего не знает об иностранных делах, – говорил в октябре 1906 года публицист Генри Брейлсфорд. – Его сила в приятной внешности, хороших манерах и умении демонстрировать здравый смысл и честность перед палатой общин». Через четыре года влиятельный либерал лорд Вердейл охарактеризовал товарища по партии как «невежественного и заурядного человека, неспособного к внешней политике». Депутат Марк Непир считал министра «тупицей и занудным оратором». Журналист Гамильтон Файф назвал его «бестолковым, плохо образованным, благонамеренным английским джентльменом, непригодным для своей должности и неспособным выпутаться из отравленной сети интриг, в которую превратилась европейская дипломатия». Такого же мнения придерживался американский историк Гарри Барнес, автор работ о причинах Первой мировой войны. Грей, писал он, «не был изощренным дипломатом вроде Извольского, Делькассе или Пуанкаре, но являл собой один из крайних в истории примеров беды, которая происходит с государством, вверившим свою внешнюю политику благонамеренному в своей основе и лично честному человеку, но наивному, невежественному, тупому и нерешительному дипломату».
Зададим себе вопрос: как получилось, что на протяжении 11 лет, с конца 1905 года по конец 1916 года, внешнюю политику Британской империи возглавлял, пользуясь огромными полномочиями и доверием королей и премьеров, «невежественный и заурядный человек, неспособный к внешней политике»? Может ли такое быть? У руля государства порой оказывались бездарные и безответственные люди, но последствия их действий были катастрофическими. Грей же вел империю от победы к победе – по крайней мере, сообразно с курсом, который выбрали его союзники «либералы-империалисты». Один из их лидеров Уинстон Черчилль был среди немногих, кто высоко оценивал Грея.
С началом войны противники обвиняли Грея во лжи и лицемерии, в ведении двойной игры и использовании двойных стандартов. Соотечественники изумлялись: откуда у «сельского джентльмена» не только сверхъестественная ловкость в дипломатических интригах, но утонченный цинизм и презрение в отношении собственного правительства, парламента и народа. Чужая душа – потемки. Мы никогда не узнаем, что творилось в голове и в душе творца британской внешней политики. Остается следовать древнему принципу: «По делам их узнаете их».
В чем преуспел Грей? Он сосредоточил усилия на укреплении Антанты, рассчитывая, что Франция «прикроет» Англию на Средиземном море, Россия – на Балтийском, а Япония – на Дальнем Востоке. При этом отношения с союзниками оформлялись в виде либо соглашений по сугубо частным вопросам, либо устных договоренностей и «моральных обязательств», что формально сохраняло за Лондоном «свободу рук», чего требовало правительство. Грей хотел добиться такого положения, при котором Англия вступит в войну под благовидным предлогом тогда, когда это будет ей выгодно, и сможет, не теряя лица, остаться в стороне от невыгодного ей конфликта.
Эту тактику «сельский джентльмен» применил уже в первые месяцы пребывания в должности министра. Зимой 1905/1906 года, во время кризиса в Марокко, он заверил Францию, что Англия не оставит ее один на один против Германии, но не зафиксировал это в виде документа и скупо проинформировал коллег по кабинету. Он дал добро на «беседы» представителей генеральных штабов двух стран, заявив, что их содержание не касается МИДа, не говоря о прочих ведомствах, и никак не связывает оба правительства в отношении взаимной военной помощи. «Что они (военные. – В. М.) решили, я никогда не знал, – писал Грей в апреле 1911 года премьеру Герберту Асквиту. – Наша позиция такова: правительства совершенно свободны, но военные знают, что делать, когда им скажут».
Лишь в конце ноября 1912 года союз был оформлен в виде секретных писем, которыми обменялись Грей и французский посол Поль Камбон. Англия согласилась, что «если одно из правительств будет иметь серьезные основания ожидать не вызванного им нападения со стороны третьей державы или какого-либо события, угрожающего общему миру, то оно должно обсудить немедленно с другим, будут ли оба правительства действовать вместе для предупреждения нападения и для сохранения мира, и если так, то какие меры готовы они совместно принять. Если эти меры включают военное выступление, то должны быть немедленно приняты во внимание планы генеральных штабов, и правительства тогда решат, в какой мере они будут приведены в действие». Камбон, как положено в дипломатической практике, ответом подтвердил содержание полученного письма. Подлинный смысл обещания оставался тайной для большинства английских министров до мая 1914 года, а для депутатов парламента – до объявления войны.
25 февраля 1914 года российский посол в Лондоне граф Александр Бенкендорф, внучатый племянник шефа жандармов пушкинского времени, писал министру иностранных дел Сергею Сазонову о Грее:
«Его постоянно беспокоит, вопреки всем видимостям, именно угроза германской гегемонии, он с тревогой следит за некоторыми ее успехами. Он гораздо больше кажется нерешительным, чем это есть на самом деле... Он не любит повторно выступать со своими предложениями и особенно угрожать, если только нет твердых решений относительно дальнейшего образа действий, и в особенности до тех пор, пока Тройственный союз очевиднейшим образом не поставит себя в положение явно виновного, что необходимо для английского общественного мнения. Как мы видели, он уже близок к тому, чтобы поставить ловушку Тройственному союзу».
Грею нравилась роль верховного арбитра в «континентальных» распрях. Именно он председательствовал на совещаниях российского, французского, германского, австрийского и итальянского послов в Лондоне в конце 1912-го и в начале 1913 года, которые не допустили перерастания Первой Балканской войны в общеевропейскую. Убийство в Сараево наследника австрийского престола Франца-Фердинанда 28 июня 1914 года (подробнее здесь) он сразу оценил не только как «ужасное преступление», но и как возможный старт новой войны. 25 июля, в день истечения срока австрийского ультиматума Сербии, Сазонов телеграфировал Бенкендорфу:
«При нынешнем обороте дел первостепенное значение приобретает то положение, которое займет Англия. Пока есть еще возможность предотвратить европейскую войну, Англии легче, нежели другим державам, оказать умеряющее влияние на Австрию, так как в Вене ее считают наиболее беспристрастной и потому к ее голосу более склонны прислушиваться. Поэтому весьма желательно, чтобы Англия ясно и твердо дала понять, что она осуждает не оправдываемый обстоятельствами и крайне опасный для европейского мира образ действий Австрии… В случае дальнейшего обострения положения, могущего вызвать соответствующие действия великих держав (т .е. войну. – В. М.), мы рассчитываем, что Англия не замедлит определенно стать на сторону России и Франции».
Грей предлагал прибегнуть к посредничеству держав только тогда, когда Австрия нападет на Сербию, а Россия объявит мобилизацию, но не ранее. Это удивило французского посла, заметившего, что «после вторжения Австрии в Сербию будет слишком поздно», – как и произошло. «Грей мне сказал, – телеграфировал Бенкендорф 25 июля, – что он с полной ясностью установил, что Англия в этом случае (нападение Австрии на Сербию и объявление мобилизации в России. – В. М.) сохранит за собой полную свободу действий». Однако в письме к Сазонову посол высказался оптимистически: «Я не наблюдал ни одного симптома ни со стороны Грея, ни со стороны короля, ни со стороны кого-либо из лиц, пользующихся влиянием, указывающего на то, что Англия серьезно считается с возможностью остаться нейтральной». То есть Англия в войну против Германии вступит!
В воскресенье 26 июля, когда Австрия разорвала отношения с Сербией, Сербия объявила мобилизацию, а Россия вступила в «подготовительный к войне период», Грей отправил в Париж, Берлин и Рим телеграммы с предложением созвать новую конференцию послов, на время которой Австрия, Сербия и Россия должны воздержаться от военных действий. Германский морской атташе телеграфировал из Лондона: «Английский король заявил принцу Генриху (брату кайзера. – В. М.), что Англия сохранит нейтралитет, если между континентальными державами вспыхнет война». Кайзер Вильгельм ухватился за соломинку. 29 июля он говорил морскому министру гросс-адмиралу Альфреду фон Тирпицу, указавшему на двойную игру Лондона: «Я имею слово короля, этого мне достаточно». Вера в «пурпурный интернационал» снова подвела монарха.
Германию британские предложения не устраивали, а Вена ничего не хотела слушать, сославшись на то, что война Сербии уже объявлена. Грей мог умыть руки, поскольку его предложение провалилось. Вопрос: насколько искренним оно было? Американский историк Джон Бёрджес еще во время войны усомнился в искренности Грея, усмотрев в его действиях единый четкий план. Он преувеличивал, поскольку стратегия министра как раз предусматривала невмешательство в события и следование за ними, пока узел конфликта не завяжется намертво – чему вольно или невольно, но активно содействовали остальные державы – и пока решающее слово не останется за Англией. Немецкий историк Герман Лютц указал, что ситуацию могли изменить только немедленные решения на высшем уровне – например, решительное заявление об участии в войне на стороне Антанты, которое могло остановить Германию. Но его не последовало.
Лучший анализ действий Грея дал Николай Полетика в книгах «Возникновение мировой войны» (1935) и «Возникновение Первой мировой войны» (1964):
«Грей по-прежнему сыплет “мирными” предложениями направо и налево, непрестанно говорит о мире, имея при этом целью до поры до времени еще скрывать от противника подлинную позицию Англии, создать впечатление того, что он прилагает неслыханные усилия для мирного урегулирования конфликта, чтобы скрыть от масс надвигающуюся опасность, поставить Англию в положение страны, подвергающейся нападению, и, наконец, по возможности оттянуть выяснение позиции Англии до получения “твердых решений” кабинета. Начиная с 27 июля задача добиться “твердых решений” кабинета, иными словами, добиться его согласия на войну, становится для Грея самой главной и самой щекотливой, и он отдает ей все свои силы».
Сторонниками войны с Германией были консерваторы, находившиеся в оппозиции, и «либералы-империалисты» – меньшинство правящей Либеральной партии. Однако это «подавляющее меньшинство» в лице премьера Асквита, Грея, военного министра Холдена и морского министра Черчилля занимало ключевые посты в правительстве и в Совете имперской обороны. Большинство парламентариев выступало против войны. Не было единого мнения и у деловых кругов: устранение Германии в перспективе сулило большие выгоды, но война могла нанести серьезный урон внешней торговле и снабжению метрополии. Сильные мира сего также имели серьезные основания опасаться – в случае войны и связанных с ней «чрезвычайных мер» – социального взрыва со стороны недовольных, от городской бедноты до ирландцев.
Грей мог рассчитывать на санкцию парламента в случае соглашения с консерваторами и демонстрации правительством единой позиции. 27 июля на заседании кабинета он предложил коллегам «решить, примем ли мы активное участие в общеевропейском вопросе рядом с двумя великими державами Антанты или останемся в стороне и сохраним абсолютный нейтралитет». В случае второго варианта министр пригрозил отставкой. Грея открыто поддержал только Черчилль; даже Асквит и Холден не спешили раскрывать карты. 11 министров выступили против войны, еще трое заняли нейтральную позицию, выжидая, какая сторона возьмет верх.
В борьбе со своим правительством «либералам-империалистам» помог Берлин. Утром 30 июля Грей получил оттуда заявление канцлера Теобальда фон Бетман-Гольвега, допускавшего в случае войны нарушение Германией нейтралитета Бельгии, одним из гарантов которого выступала Англия. В Лондоне ждали подобного демарша, но заявление Бетмана оказалось одной из тех ошибок, которые хуже преступления. Грей заполучил в руки отличный козырь и ответил исполненной благородного негодования телеграммой. 31 июля он сказал германскому послу Максу Лихновскому, что «если война станет более общей и Франция будет в нее вовлечена, Англия не сможет остаться незаинтересованной». Это предупреждение было сделано им без санкции правительства.
За неучастие Англии в войне Лихновский готов был обещать сохранение нейтралитета Бельгии и неприкосновенность французских колоний. Грей ответил, что «окончательно отказывается дать обещание о сохранении нейтралитета на подобных условиях и может лишь сказать, что мы должны сохранить свои руки свободными». Это означало, что условия Англия будет диктовать сама и тогда, когда сочтет нужным. Точки над i расставили две телеграммы, пришедшие в Берлин поздно вечером: одна – кайзеру от короля Георга о том, что произошло «недоразумение» и Лихновский неправильно понял Грея; вторая – от самого Лихновского о том, что Грей так и не сделал никакого положительного предложения. Вильгельм написал на ней: «Господин Грей, лживый пес, боящийся своей собственной подлости и лживой политики, все же не хочет открыто выступить против нас, но хочет, чтобы его вынудили к этому», – и отдал приказ войскам перейти люксембургскую границу.
Грей продолжал уклоняться от прямых обещаний помощи Франции, которой Германия объявила войну, но сохранить Антанту помогли консерваторы. Утром 2 августа лидеры оппозиции обратились к премьеру с письмом, предложив безоговорочную поддержку «во всех мероприятиях, которые будут сочтены необходимыми вследствие вмешательства Англии в войну». Кабинет согласился только на обещание защищать французские берега Ла-Манша от немцев. Четыре министра подали заявления об отставке.
Утром 3 августа 1914 в Лондон пришло известие о германском ультиматуме Брюсселю. Ссылаясь на продвижение французских войск вдоль реки Маас как на подготовку к вторжению в Бельгию, Берлин выразил «опасения», что эта страна не сможет себя защитить, и известил о неизбежности вступления своих войск на ее территорию. В течение 12 часов Бельгии предлагалось «по-хорошему» согласиться или считаться врагом. Король Альберт и его министры отказались следовать диктату и обратились за помощью в Лондон. Лихновский просил больше не требовать от Германии соблюдения бельгийского нейтралитета. Грей отказался. Асквит объявил мобилизацию.
Через несколько часов Грей выступил в палате общин, сообщив о «долге чести защищать с оружием в руках французское побережье» и об отказе от «предложений купить английский нейтралитет» в отношении Бельгии. 4 августа в половине десятого утра он телеграфировал в Берлин требование дать ответ, намерены ли там уважать нейтралитет Бельгии. Вскоре пришло сообщение, что немецкие войска вступили на ее территорию. Германия могла эффективно наступать на Францию только через Бельгию, в обход короткой и тщательно укрепленной франко-германской границы. Грей послал вторую телеграмму, обозначив срок ответа – к полуночи по берлинскому времени, или 23 часам по лондонскому, – и велел заготовить ноту об объявлении войны. Он добился своего!
В те дни никто не предполагал, что война продлится так долго и унесет столько жизней. Но от ответственности это не освобождает.
