Юлия Стрижак: «В Гатчине висели свинцовые тучи, очень подходившие к шотландскому сюжету…»

Прошедший в июле – уже XV юбилейный – оперный фестиваль «Опера – всем» в очередной раз доказал ту, в общем-то, и без того очевидную истину, что жизнь человека коротка, а искусство вечно (vita brevis est, ars longa). Петербуржцы и летние гости нашего города приходили жадно ловить звуки фестивальных опер, словно бы это был драгоценный божественный нектар. Зрителей у фестиваля с каждым сезоном становится все больше, а качество постановок все выше. В этом году даже капризная петербургская погода была к «Опере – всем» предельно благосклонна: маленький грибной дождик буквально на пять минут окропил финал заключительной оперы фестиваля («Бал-маскарад» Верди), и это читалось как небесное благословение. По завершении фестиваля у «ЭГОИСТА» появилась эксклюзивная возможность побеседовать с основателем и бессменным директором фестиваля Юлией Николаевной Стрижак, давно уже не нуждающейся в особом представлении. Мы поговорили с Юлией Николаевной обо всех четырех операх прошедшего фестиваля и о премьерах грядущего сезона, созданного ею и возглавляемого уже 13 лет Санкт-Петербургского государственного музыкального театра имени Ф. И. Шаляпина.

Юлия Николаевна, во-первых, позвольте поздравить вас с очередным оглушительным успехом! Браво! Брависсимо!!! Мне очень хотелось бы поговорить с вами об операх, представленных на фестивале, об их художественном содержании не как с его организатором и руководителем, а как с высококультурным человеком – зрителем, который может очень интересно оценить то, что он сам услышал и увидел на сцене. Но первый вопрос все же о том, как происходил выбор четырех опер для XV фестиваля. Почему именно эти четыре произведения? Хотелось бы заглянуть в творческую лабораторию фестиваля… 

Юлия Стрижак. У нас на фестивале всегда четыре оперы – это наша традиция, и мы всегда открываемся русской оперой – это тоже наша традиция. И, кстати, сейчас люди этого очень ждут. Наверное, именно потому что мы оказались в таком сложном времени, многие наши зрители стали больше интересоваться своими истоками, историей России.
Неслучайно так стали популярны передачи по ТВ, обращенные к истории нашей страны. У программ Владимира Мединского, в частности, высочайший рейтинг: когда он выступает у нас здесь, в Санкт-Петербурге, набивается полный зал. У него огромное количество поклонников. Люди понимают, что мы сегодня должны сплотиться, объединиться. Поэтому русская опера – это тоже очень важно, потому что многие русские оперы, конечно, благодаря прежде всего Римскому-Корсакову, но и Мусоргскому, и Чайковскому, и Бородину тоже – это красочный рассказ и о русских легендах, и об эпизодах русской истории – как правило, трагических.  

«Псковитянка» давно была у нас в ротации, мы ее обсуждали, хотели к ней как-то приблизиться. Что касается выбора названий, это всё больше обсуждают Фабио Мастранджело с Виктором Высоцким. Но я, безусловно, тоже в этом горячо участвую. «Псковитянка», как я уже сказала, давно была у нас под прицелом, и, конечно же, в первый вечер фестиваля на Соборной площади Петропавловской крепости необходимо давать что-то такое величественное: с хорами, на серьезный исторический сюжет. Пусть и частично придуманный, вымышленный, про внебрачную дочь, которая якобы нашлась у Ивана Грозного во Пскове. Но и сам значимый исторический персонаж в лице Ивана Грозного, и Псков, и бояре, русские характеры, и любовная линия – всё это у Римского-Корсакова прекрасно прописано, там настоящее раздолье для постановщиков, для художника, для артистов.

Что же касается «Леди Макбет Мценского уезда», то это, конечно же, дань Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу. Потому что в этом году мы отмечаем 120 лет со дня его рождения, и в Петербурге объявлен Год петербургской культуры, где особенно выделены две фигуры – Дмитрий Лихачёв и Дмитрий Шостакович. Поскольку мы работаем в музыкальном театре и делаем такой шикарный фестиваль, то мы не могли пройти мимо имени Шостаковича. А у него всего две оперы – «Нос» и «Леди Макбет», – и обе по музыке, я считаю, вещи очень сложные.

Да, «Нос» и «Леди Макбет» – оперы как раз таки не всем, и не для всех. «Леди Макбет» скандально прославилась, в том числе тем, что товарищ Сталин, не дослушав ее в Большом театре, вышел из директорской ложи и буркнул, как говорят, одно слово – «сумбур», после чего в газете «Правда» вышла знаменитая теперь статья без подписи автора «Сумбур вместо музыки». Шостаковичу тогда было не по себе, но в исторической перспективе весь этот скандал послужил опере неплохой рекламой. Вопрос у меня такой: насколько рецензент имеет право критиковать произведение, если оно ему не понравилось? Или любая критика – это оскорбление, донос, некомпетентность? Вот в XIX веке критики совсем не жалели своих жертв: Чайковский писал о своих европейских собратьях чуть ли не с площадными оскорблениями, называя Верди «итальянским шарманщиком». Эдуард Ганслик, в свою очередь, делился со своими читателями, что «от финала Скрипичного концерта Чайковского воняет сивухой». До того Мендельсон так лихо ругал музыку Вагнера, что тот возненавидел заодно со своим критиком всех его, скажем так, соплеменников. Как вы к этому относитесь? 

Ю. С. Вы затронули очень интересную тему, потому что вообще, мне кажется, критика за последние два десятилетия очень изменилась. Начнем с того, что она, я извиняюсь, почти исчезла. Все статьи, в основном, очень ожидаемые и комплиментарные. С другой стороны, очень много статей, посвященных тому или иному событию музыкальной жизни, написаны людьми, которые не имеют соответствующей подготовки и образования. Это зачастую очень милые люди, журналисты, филологи. Допускаю, что они любят театр и даже знают его, но все-таки в основном то ли нас всех щадят, то ли не готовы ввязываться в какой-то разбор. В основном это «с большим успехом прошел концерт» или «с большим успехом прошла премьера такого-то спектакля». Отмечают, что кто-то «прекрасно спел», «декорации роскошные» и так далее. Вы правильно говорите, совсем не так было до революции, когда критики было очень много, да и в революционные, постпостреволюционные годы тоже.

Дима Циликин, трагически ушедший из жизни ровно десять лет назад, в 2016-м, виртуозно владел этим искусством, Дмитрий Ренанский в «Коммерсанте» блестяще излагал все, что он думал о композиторе Слонимском и о некоторых известных пианистах…

Ю. С. Это всё очень сложно, потому что серьезная критика остается в изоляции, ведь в результате критику после его статей не протягивают руку – ни этот, ни другой. Все-таки творческие люди, как правило, люди ранимые и обидчивые. Если ты реально не схалтурил, а что-то вынес на суд публики, а тебе сказали, что это полная ерунда, это совсем не выглядит чем-то справедливым. Есть один критик, который лично мне несимпатичен, не хочу называть его имени, который всё переносит в иронию. У него всё говорится с издевкой, с каким-то подтруниванием, как будто бы он все время один какой-то фельетон пишет. И мне непонятно: почему? Люди представили что-то серьезное, они готовились, репетировали, они думали, обсуждали, спорили. Ну ладно, тебе, например, не понравилось. Но всё это выносить на публику – как вот этот вышел и запнулся, а другой куда-то там взглянул не туда, и он что-то еще припомнил из своего пионерского детства. Мне кажется, что это просто хамство. К сожалению, очень мало критиков, которые могут с уважением разобрать и обосновать свою точку зрения, когда им что-то действительно не понравилось.

Грубо говоря, если бы это был не Иван Грозный, а кто-то из царей попроще, попрозаичнее – Алексей Михайлович или его отец Михаил Фёдорович…

Ю. С. Да, из жизни которых мало что можно выискать драматически интересного. А у Ивана Грозного всё могло быть. Я могу сказать, что у нас нет обычно споров, как поставить русскую оперу, потому что, честно говоря, не очень хочется экспериментировать, особенно в Петропавловской крепости на Соборной площади, – переносить действие в довоенную Германию или в какой-нибудь период истории СССР. Очень хорошо, что за «Псковитянку» взялся Юрий Константинович Лаптев, потому что он хорошо чувствует историческую тему, понимает масштаб. 

Я помню его совершенно великолепное «Обручение в монастыре» на исторической сцене Мариинки, где у него тот же Колелишвили пел Мендозу. Безусловно, Лаптев – мастер большого стиля. 

Ю. С. Именно поэтому мы так довольны, что он взял на себя «Псковитянку».

«Леди Макбет» Шостаковича: сумбур или музыка?

Ю. С. А если все-таки вернуться к Шостаковичу, его «Леди Макбет», конечно, опера и непростая, и скандальная. Когда на пресс-конференции или в каком-то интервью у меня спрашивают: «А почему надо пойти и послушать “Леди Макбет”?», я говорю: «Идите и послушайте, это “сумбур вместо музыки” или что-то еще, – послушайте и оцените сами». В принципе, важнейшая опера и важнейшее произведение для Шостаковича, после которого, как мне кажется, он уже ничего подобного не написал.

Получается, что Шостакович после обличительной статьи в «Правде» вообще перестал писать оперы.

Ю. С. Конечно! Он больше не стал обращаться к слову – он уже со словом решил не связываться, у меня лично такое впечатление. Это для него был колоссальный удар и колоссальная трагедия: переживания все-таки сказались очень сильно, как мне кажется, на его творческих возможностях и творческом развитии. Он где-то стал «наступать на горло собственной песне» и перестал развиваться в этом направлении, которое безумно интересно. Я не знаю, по какому пути пошла бы, во всяком случае, русская советская опера, а может быть, и мировая, если бы Шостаковича вот так грубо не одернули…

К 1936-му за два года существования «Леди Макбет», насколько я помню, успела получить успех и признание даже за границей.

Ю. С. Да, к тому моменту, когда ее осудили на самом верху, ею заинтересовались и в Америке, и в Европе. Ее поставил Немирович-Данченко, и у нас в Малеготе она шла, был достаточно большой успех, и слава Богу, Шостакович почувствовал себя уверенно, востребованным композитором. И, честно говоря, это были хорошие гонорары: они с женой смогли наконец купить себе квартиру. Какую-то самостоятельность почувствовал, смог как-то свободно вздохнуть.

С другой стороны, время-то тогда было лихое. И если Шостакович всего лишь получил стресс из-за ругательной статьи, многие другие были реально репрессированы: получили тюрьму или расстрел. В том числе люди, с которыми Шостаковичу довелось сотрудничать, – я имею в виду, прежде всего, автора слов песни «Нас утро встречает прохладой…» Бориса Корнилова и Всеволода Мейерхольда, к постановкам которого Шостакович сочинял музыку. Музыкантов это коснулось в меньшей мере, потому что инструментальная музыка – это как бы непонятно, о чем, ее трудно заподозрить в троцкизме, фашизме и т. д.

Ю. С. Совершенно верно, музыку как-то пощадили… Но Шостакович не отделался легким испугом. Говорят, у него чемоданчик всегда готовый был на случай визита ночного «воронка». И вел он себя очень осмотрительно, очень замкнулся, вынужденно сузил круг общения. Если вернуться все-таки к нашей «Опере – всем», для меня лично было очень важно, что, несмотря на то что мы предложили такое сложное название, такую непростую музыку, предназначенную для довольно подготовленной публики, несмотря на все это, на Елагином острове было довольно много людей – порядка 6–7 тысяч человек. Я боялась, что люди либо не придут вообще, либо будут уходить посреди спектакля. Но никто не ушел! 

Вы думаете, это благодаря постановке или благодаря чему?

Ю. С. Я все-таки надеюсь, что это благодаря самой идее «Оперы – всем». Когда человек может прийти и прослушать оперу от начала до конца в очень хорошем исполнении и с очень любопытным режиссерским решением. И мне кажется, люди как-то вписываются в этот формат. Люди говорят: «В этом же что-то есть, ведь другие это оценивают, другие получают от этого эстетическое удовольствие. А почему не я? Нет, я тоже хочу это понять, хочу попробовать». И в результате ведь находят: а какая там музыка, сколько там жестокости, сколько там этого какого-то лязганья, сколько там русского-народного! Да и веселое там тоже есть – такое как бы лихое, какие там характеры! И режиссер Андрей Сидельников нашел очень интересное решение. Мы все – я, Фабио и Виктор Высоцкий –  хотели, чтобы этот материал поставил драматический режиссер. Это ведь очень большая социальная драма, и тут оперный режиссер, который все-таки, как правило, немножко за другими вещами следит, мог бы что-то упустить. А именно Сидельников, который, конечно же, отталкивался еще и от большой русской литературы, ввел в начале спектакля актрису молодую, которая рассказывает жизнь Катерины Измайловой, когда она уже сидит на допросе у следователя.

Этот прием использован, в частности, в фильме Алексея Балабанова «Война»…

Ю. С. Вот это «реалити-шоу», мне кажется, очень откликнулось у публики. Это прозвучало до невозможности современно. И экран очень помог, который в опере мы используем достаточно редко. В данном случае я рада, что Сидельников отстоял именно экран, и он очень деликатно, не заслоняя парка и Елагиноостровского дворца, помог ему реализовать эту идею.

Все критики оперы Шостаковича акцентируют тот момент, что композитор взял оправдательную тональность в отношении главной героини, чего нет в повести Лескова. Как будто бы для создания своей Катерины Измайловой он добавил черты другой Катерины – Кати Кабановой из «Грозы» Островского.

Ю. С. Я думаю, что именно так все и было. И мне кажется, что ему это нужно было для музыки, иначе бы была сплошная кромешная жестокость. А в опере есть и лиризм, и любовные сцены. Думаю, что образ Катерины был бы намного более плоским, если бы она была просто темной бабой, которая увлеклась каким-то молодым мужиком, и в результате они решили убить ее мужа. Шостакович же подарил своей Катерине какую-то надежду, «луч света в темном царстве», сделав ее героиней страдающей. 

Шостакович – герой не моего романа, но я хотел бы поделиться своим впечатлением, которое я пронес через всю мою сознательную жизнь. Слушая музыку Шостаковича, я все время вспоминаю, что он начинал с того, что работал тапером в кинотеатре: его инструментальная музыка мне представляется неким саундтреком к воображаемому фильму. Картинки, иллюстрации какие-то…

Ю. С. У Шостаковича какой-то призрак кино всегда присутствует, мне тоже так кажется. У нас же был экран, как я уже говорила, на «Леди Макбет», и когда там были симфонические куски, на нем показывали какой-то погреб с мотыльками и жуками – так это увидели создатели.

В этом году была критика от зрителей в том смысле, что у нас нынче все оперы трагические – с плохим концом. Спрашивали: почему такой выбор на пятнадцатый год фестиваля? Думаю, это получилось случайно, а с другой стороны, комических опер в процентном отношении вообще значительно меньше. Мы стараемся, конечно же, разнообразить наш репертуар и не проходим мимо: если есть интересное предложение поставить комическую оперу, мы обязательно это делаем. Мы и «Любовный напиток» показывали, «Царя и плотника» Лорцинга, у нас был прекрасный Россини, а в прошлом году у нас было «Черное домино» Обера. 

В нашем спектакле «Лючия ди Ламмермур» мне очень нравится совпадение шотландского сюжета с Гатчиной, с ее парком и особенно с дворцом. Благодаря форме каре звук не улетает в пространство, и я всегда довольна тем, как спектакль там звучит. Наш художник Юлия Гольцова сделала символическую прозрачную декорацию, с большим вкусом. В качестве постановщика мы пригласили Филиппа Разенкова из Екатеринбурга. Он вообще оперный режиссер, но сейчас больше работает в мюзикле. Все хвалят наш балет. Кстати, и в «Леди Макбет» все эти африканские страсти языком танца изображали молодые прекрасные люди, чем здорово дополнили оперную составляющую. 

Я очень люблю наш балет, и мне кажется, что и в «Лючии» он тоже очень хорошо постарался. Конечно, хороша была Назия Аминева, исполнительница главной роли, Лючия – это ее любимая партия: она всю жизнь мечтала ее исполнить. Она мне сказала, что она вообще может спеть в этой опере за любого, – она знает всё наизусть. Я тоже, как и вы, видела много «Лючий». Помню «Лючию» с Анной Нетребко в Мариинском театре, когда она в сцене безумия, раскинув волосы, легла на сцену спиной к залу. Меня это тогда потрясло, когда артист уверен в себе с вокальной точки зрения и при этом может показать такую драматургию. Я к этому отношусь с колоссальным уважением. Я считаю, что Филипп тоже интересно решил эту сцену. Назие надо было показать человека, который теряет связь с реальностью, и мне показалось, что это было интересно решено – ее уход и смерть, когда она упала кому-то на руки и пропала. Это же всё очень непросто сделать, потому что мы на открытой площадке, у нас никаких кулис, никаких люков, никакого поворотного круга…

Тем не менее вы это всё успешно решаете.

Ю. С. Да, решаем благодаря нашему замечательному художнику и режиссерам-постановщикам. В общем, я очень довольна этой постановкой в Гатчине и фестивалем в целом – тем, что все прошло без дождя, потому что в той же Гатчине висели свинцовые тучи, очень подходившие к шотландскому сюжету, но при этом они нас как-то пощадили. 

Мы с вами говорили о том, что критика сложное и спорное дело, но в случае с вашим балетом я хотел бы пропеть панегирик, потому что я видел несколько просто гениальных решений, реализованных с его помощью, – в частности в прошлогоднем «Самсоне и Далиле» и в нынешнем «Бале-маскараде». Не хочу ни с кем сравнивать, потому что вы, наверное, в этом плане интереснее всех в нашем городе.

Ю. С. Спасибо, это очень приятно слышать, тем более что у нас же нет балета как такового – у нас небольшая балетная труппа, которая работает в основном на мюзиклы. 

И не меньших похвал заслуживает, на мой взгляд, ваш художник – уже упомянутая нами Юлия Гольцова.

Ю. С. У нее бесценны именно вкус и огромный опыт. Я считаю, что Юле надо либо самой написать учебник, либо про нее надо написать какую-то серьезную статью или книгу. Я думаю, что в мире нет такого второго художника, который бы поставил такое количество оперных спектаклей, – по моим подсчетам, больше пятидесяти. Это колоссальный опыт, просто колоссальный! Ведь никаких перемен на опен-эйре толком не сделать, все должно быть видно на большом расстоянии, и в то же время нельзя делать что-то «в лоб», грубо, потому что наша публика этого не заслуживает. Мы не можем просто что-то «намалевать» – значит, должны быть какие-то детали, с одной стороны, с другой стороны – они должны быть достаточно крупными, понятными. И это должен быть все-таки современный театр. И Юлия умеет все это делать. 

Если взять «Бал-маскарад», эта черная покосившаяся люстра нам напоминает, что по сюжету мы находимся в театре, на балу. И то, что она покачнувшаяся, – это намек на то, что в Шведском королевстве что-то неладно, заговор, готовится политическое убийство. Сам дворец, балкон были задействованы в качестве элемента декораций – спасибо Ольге Таратыновой, что она позволяет нам это использовать. Если еще вспомнить, что мы в Царском Селе, а герой оперы Верди король Густав Третий был двоюродным братом Екатерины Великой, хозяйки этого дворца, как-то это все так сходится, что ты думаешь: «Боже мой, а действительно ли все это было два с половиной века назад или, может быть, вчера?» И все это становится не просто какой-то далекой от нас легендой, и, мне кажется, тени Густава Третьего, Екатерины, других персонажей реально оживают, потому что мы о них говорим, мы их как-то теребим, мы о них вспоминаем. И не просто вспоминаем, а рассказываем какую-то историю. 

На «Бале-маскараде» среди прочих откровений для меня было огромным открытием новое амплуа Ани Викулиной, сыгравшей пажа Оскара, – оказывается, она не только прекрасная певица, но еще и танцовщица, и в ней оказалось столько юмора, столько пластики! 

Ю. С. Да, Аня – стройная, молодая, с этой челочкой, с этими движениями, которые ей наш балетмейстер Чувашев поставил, это покачивание ножками – всё это просто великолепно. И, конечно, Даниэла Скиллачи в роли Амелии, у которой все-таки настоящая итальянская школа. Когда звучало такое крепкое сопрано, все наши солисты были счастливы, что они могут поработать с такой выдающейся артисткой, как-то подтянуться. Мне показался очень интересным образ гадалки Ульрики, которую обычно делают старухой-нищенкой, а Виктор Высоцкий решил ее совсем иначе. У нас это просто потрясающая роскошная дама, к которой обращается светская публика, потому что она знает о тебе и о твоем будущем то, чего ты сам не знаешь. Настя Самарина, исполнительница Ульрики, просто молодец, я ее обожаю: как она выходит, с каким апломбом!

«Бал-маскарад» – одна из любимых опер Фабио, он давно хотел ею продирижировать. Фабио, конечно, совершенно гениальный музыкант, он и нашу русскую оперу прекрасно знает, и, кстати, на Западе уже считается образцовым интерпретатором именно русской музыки. Его довольно часто приглашают, чтобы он поиграл в Европе Прокофьева или Рахманинова. Ну а этот итальянский материал он прекрасно знает и чувствует изнутри. Школа у него колоссальная, слушать, как звучит у него оркестр, – это просто одно сплошное удовольствие. Хорошо, что канал «Санкт-Петербург» транслирует два спектакля, и остается потом высококачественная запись. В течение многих лет потом люди смотрят и пересматривают – растет количество просмотров и, соответственно, аудитория. Меня все это очень греет.

«Опера – всем» № 15 закончилась триумфально, а как и чем начнется ваш новый сезон?

Ю. С. Сезон будет очень интересным. Мы прямо хотим заверить нашу публику, что мы вас не разочаруем. Но для начала мы поедем на гастроли в Москву. Покажем в театре «Новая опера» нашу «Пиковую даму». Артисты любят выезжать, любят новые пространства, новую аудиторию. Обычно Москва нас принимает очень хорошо, у нас там хорошая публика и пресса. До этого мы успеем еще в начале сентября поучаствовать в фестивале «Пушкин-фест» на Елагином острове – дать концерт под открытым небом из музыки на темы произведений Пушкина. Это будут фрагменты из той же «Пиковой дамы», из «Евгении Онегина», романсы. 

Далее нас ожидают две премьеры. 25 сентября на сцене Эрмитажного театра мы покажем раннюю оперу Пуччини «Вилиссы», там очень красивый музыкальный материал. Сюжет – про девушек из загробного мира, просто невероятная красота. Ставит спектакль Кристина Ларина из Мариинского театра вместе с нашей Юлией Гольцовой. А 30 сентября мы откроем сезон оркестра в Концертном зале Мариинского театра: Фабио выбрал для этого две большие симфонии – Хачатуряна и Рахманинова. Валерий Абисалович всегда выбирает для Концертного зала сложные программы, и мы не должны отставать от него. Не может быть, чтобы оркестр Мариинского театра играл что-то сложное, а мы туда явимся с популярной классикой. Мы должны соответствовать месту. 

30 и 31 октября на сцене Дворца искусств Ленинградской области (ДК Горького) мы покажем спектакль «Офицеры». Это была моя идея взять пьесу Васильева «Танкисты», и по нашему заказу Владимир Баскин написал музыку. Я попросила именно Володю Баскина как ученика Тищенко, а Тищенко, если вы помните, был учеником Шостаковича. Мне нужно было, чтобы музыка в нашем спектакле была все-таки не американизированная, как это происходит в большинстве современных мюзиклов, а такая немножко «советская».

Я слушал отрывки из ваших «Офицеров» на Дне России в Заксобрании и был приятно удивлен, потому что я, честно говоря, не верил, что сегодня можно написать на эту тему какую-то убедительную музыку. Оказывается, можно.

Ю. С. Спасибо. Мне тоже показалось, что здорово получилось. Сегодня все находятся в поисках современной песни: дайте нам какую-то патриотическую песню. А мне кажется, что нужна песня, которая ложится людям на душу, – то, что легко поется. Поскольку тема у нас про семью, в которой все поколения служат России, то, конечно же, и музыка там соответствующая – про офицерских жен, про тему служения, про то, что есть такая профессия – Родину защищать. Слова написала Сусанна Цирюк, и она же режиссер-постановщик. Ей вообще как-то удается писать очень хорошие неглупые тексты, которые, опять-таки, удобны для пения. На «Офицеров» был большой очень кастинг, очень много людей пришло – буквально по 50 человек на главные партии. Так много артистов навыпускали сейчас – из других театров люди приходят, из Москвы приезжают. В общем, все хотят получить работу, кастинг был сложный, но мы выбрали достойных людей. 

Я бы еще упомянула, что мы будем принимать участие в Третьем фестивале искусств имени Шаляпина «Дар», где мы являемся соорганизатором.
Еще у нас будет очень хороший концерт в Большом зале филармонии, который называется «Петербургская топонимика». Виктор Высоцкий будет режиссером, тема – «Петербург и музыка». Как, что и где создавалось, кого, каких композиторов что в нашем городе инспирировало, вдохновляло на творчество. История музыкального Петербурга, что ли, с нашим оркестром, конечно. 

Потом мы привезем Театр Елены Камбуровой со спектаклем, который называется «Петербург-Петроград-Ленинград» – это очень сильный спектакль на музыку Шостаковича. И это даже не потому, что 2026-й – год Шостаковича. Я про этот спектакль давно знала и давно думала, что его надо показать именно петербуржцам, потому что в Москве он уже получил очень много премий.
 
На самом деле, эта тема очень непростая, потому что, в принципе, Шостакович – чуть ли не единственный академический композитор, который здесь родился, жил и умер, написал «Ленинградскую симфонию». Чайковский здесь жил и умер, написал самую петербургскую оперу «Пиковая дама», но родился в Воткинске, а жил долгое время в Москве и за границей. Римский-Корсаков прожил в Санкт-Петербурге бОльшую часть жизни, но ни одной ноты об этом городе не написал, не его это было. Вырос в Тихвине, любил Новгородскую Русь, Петербурга не любил…  

Ю. С. А мы хотим прямо от петровских кантов и до Соловьёва-Седова, и может, кто-то еще нам предложит. 

Я сразу предлагаю недавно ушедшего от нас Сергея Баневича! Вот уж кто петербургский композитор par excellence!

Ю. С. Конечно! И еще у нас день рождения Фабио, который, я уверена, мы здорово отметим. Хотим повторить наш проект, который мы делали несколько лет назад, посвященный Николаю Гумилёву с Владимиром Кошевым, потому что в этом году исполнилось 140 лет со дня рождения великого русского поэта. Под Новый год у нас, конечно, будет Штраус-гала. У нас потрясающая концертная программа в Зале на Английской набережной. Я всех, кто там еще не был, приглашаю, особенно молодых людей, – посмотреть, как мы работаем на Английской набережной, с видео-артом на стенах. Там прекрасные фортепианные и органные концерты, джазовые, какие угодно. Это наше новое пространство, наши витражи, наши мозаики, наша роспись, наш орган английский – те, кто был, многие уже полюбили и постоянно туда ходят. Приглашаем. И я уверена, что жизнь еще подбросит какие-то сюжеты, мы сделаем какой-то концерт, о котором Маэстро еще только думает, и нас пригласят на какой-то фестиваль. В общем, ожидаем интересный сезон.