За что мы любим и ненавидим Бетховена?

В один из самых темных дней в году, 16 декабря 1770 года, в маленьком немецком прирейнском городе Бонне в семье тенора придворной капеллы Иоганна ван Бетховена и домохозяйки Марии Магдалены (урожденной Кеверих) родился человек, разделивший всемирную историю музыки на до и после. К музыке Людвига ван Бетховена – единственного из композиторов своего времени и композиторов вообще – применяют искусствоведческий термин «ампир», который распространен в европейской архитектуре и отчасти живописи наполеоновского века. В каком-то смысле это даже удивительно: второго такого «ампирного» сочинителя музыки не случилось

При этом были и есть люди, для которых Бетховен – это вообще не музыка, а что-то такое тупое, «фельдфебельское» в стилистике Floete und Trommel («флейта и барабан»). К числу хейтеров великого композитора относились многие уважаемые, талантливые и именитые люди, например, Клод Ашиль Дебюсси, который на вопрос, какие произведения Бетховена ему нравятся, ответил: «Больше всего мне нравятся его стихи». 

Забавно, что Людвиг ван Бетховен (нем. Ludwig van Beethoven) действительно пробовал себя и в качестве поэта, но кроме специалистов в вопросе и Клода Дебюсси об этом мало кто знает. Бетховен вообще был очень литературным человеком: читал Гомера, Плутарха, Шекспира, из современников обожал Шиллера, преклонялся перед Гёте, с которым впоследствии ему посчастливилось завязать если не дружбу, то очень близкое знакомство. Что же касается флейты и барабана, в «Оде к радости» – финале Девятой, последней симфонии композитора – действительно есть такая вариация, где под аккомпанемент именно этих инструментов тенор поет слова из поэмы Фридриха Шиллера: 

Froh, wie seine Sonnen fliegen
Durch des Himmels prächt’gen Plan,
Laufet, Brüder, eure Bahn,
Freudig, wie ein Held zum Siegen.
(Радостно, как Его светила пролетают / По великолепному небесному плану, / Пробегите, братья, вашими путями, / Радостно, как герой к победе).

Любопытно, что в культовом советском сериале «Семнадцать мгновений весны» есть очень точная историческая деталь: 20 апреля Штирлиц приходит послушать Девятую симфонию Бетховена, которая каждый год торжественно исполнялась на день рождения руководителя Третьего Райха. И там звучали вот такие слова, сопровождаемые традиционным прусским милитари-аккомпанементом – пением флейты и барабанным боем. Об этом, среди прочего, очень интересно рассуждает автор «Коммерсанта» Сергей Ходнев (читать здесь)

Музыку Бетховена не любят камерные люди, социофобы на манер упомянутого Дебюсси, Чайковский также не всегда жаловал своего великого предшественника. Как-то Пётр Ильич выразился о Бетховене в своей очень образной манере: «Я боюсь Бетховена, как боятся большой и страшной собаки». При этом Чайковского страшно раздражало, когда на Бетховена ругался Лев Толстой, тоже, к слову, хорошо знакомый с его творчеством: «Видел вчера на улице Льва Толстого, перешел на другую сторону, чтобы с ним не разговаривать. Не могу слушать, как он ругает Бетховена», – записал как-то Чайковский в своем дневнике.

Зато Бетховена обожают мегаломаны, алчущие мирового переустройства: заочными учениками и последователями Бетховена считали себя монументалисты Рихард Вагнер и Антон Брукнер. Неслучайно и из высказываний Ленина все мы хорошо помним его восклицание по поводу 23-й сонаты Бетховена Apassionata, переданное в воспоминаниях Максима Горького 1924 года: «Ничего не знаю лучше Appassionata, готов слушать ее каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть, наивной, детской, думаю: вот какие чудеса могут делать люди» ...

И вот такой мегаломан и монументалист родился и вырос в бедной и крайне неблагополучной семье – трудно сказать, есть ли в этом какая-то закономерность. Отец будущего композитора, певчий придворной капеллы Иоганн ван Бетховен, будучи совсем небогатым человеком, прославился своим пристрастием к алкоголю. В 1787 году, когда Людвигу было 17 лет, его мать Мария Магдалена умерла от туберкулеза – по некоторым сведениям, она поддерживала своего супруга в вопросах выпивки личным участием. Но когда жена умерла, Иоганн запил так сильно, что семнадцатилетнему сыну приходилось не раз и не два вызволять своего отца из полицейского участка, а затем и вовсе установить опеку над младшими братьями: половина зарплаты певчего капеллы выдавалась на руки сыну во избежание растворения честно заработанных гульденов в пивной пене и парах грушевого шнапса.

Музыкальному искусству Бетховену довелось учиться у двух крайне сомнительных персонажей – у пресловутого Антонио Сальери и у Йозефа Гайдна, который по какому-то недоразумению считается «великим» композитором и пишется через запятую с Моцартом, Бетховеном и Шубертом, хотя должен бы значиться среди музыкальных деятелей эпохи второго, третьего и далее рядов – вроде того же Сальери, Сарти или Керубини. У Гайдна, конечно, есть несколько выдающихся произведений наподобие симфонии La passion, до минорной сонаты для фортепиано соло или ре мажорного фортепианного концерта, но они тонут в океане «лакейской музыки», которую слушать можно только под дулом пистолета или за отдельный гонорар. О Гайдне очень образно написал в одной из своих критических статей гениальный Роберт Шуманн: «Гайдн напоминает докучливого соседа, который приходит к вам в гости каждый вечер и рассказывает одну и ту же историю, и вы никак не знаете, как от него отделаться».

Я это все говорю к тому, что собственные произведения «учителей» Бетховена не стоят и четырех тактов хотя бы той же «Лунной сонаты» …

В Сонате quasi una fantasia Бетховен, в целом склонный, как известно, к революционным настроениям, совершил подлинную революцию в области музыкальной формы. Правила, установившиеся ко времени учебы юного Бетховена, достаточно жестко определяли так называемую сонатную форму – матрицу, с которой лепились крупные произведения – инструментальные сонаты и симфонии. Эти правила были сформированы и установлены одним из его непосредственных учителей – венским классиком Йозефом Гайдном. Они сводились примерно к следующим постулатам: первая часть крупной формы (соната или симфония) должна быть написана в быстром темпе, как правило, allegro (от итальянского – весело, бодро) с главной и побочной темами, контрастирующими друг с другом тематически и тонально, разработкой и репризой; вторая часть медленная, как правило, adagio (от итальянского – медленно, тихо); третья часть снова быстрая – по контрасту со второй.

Йозеф Гайдн большую часть своей жизни прослужил капельмейстером у князей Эстерхази, и в его задачу входило сочинение так называемых музыкальных обоев – музыки функциональной, которой нужно было развлекать господ во время их обедов, т. е. в прямом смысле слова за поглощением еды. Контрастность – постоянная смена темпа быстро/медленно – была необходимым условием того, чтобы властительные едоки не заскучали, а, следовательно, были довольны работой своей музыкальной прислуги и не забывали вовремя выплачивать ей жалованье. Было бы вполне справедливо называть Йозефа Гайдна не только венским классиком, но и ярчайшим представителем «музыкального лакейства».

Бетховен был совершенно другим человеком: он не мог терпеть ни малейшей попытки подчинения ни с чьей стороны. Иногда это доходило до абсурда, как в истории, когда он в 1812 году в курортном Теплице прогуливаясь под ручку с Гёте, отказался уступать дорогу и снимать шляпу перед императрицей с ее свитой, что было больше похоже на грубость и хамство, чем на самоуважение. Что поделать, каждое положительное качество человека имеет свои теневые стороны.

Итак, Бетховен в «Лунной сонате» грубо нарушает установленные правила сонатной формы, ставя на первое место медленную часть (справедливости ради надо отметить, что сам изобретатель сонатный формы Йозеф Гайдн одну из своих симфоний – упомянутую выше La passion – также начал с медленной части, очевидно, символизирующей несение Иисусом креста). Зачем, почему?

А потому, что этого требует художественное содержание! «Лунная соната» начинается с траурного шествия: формально это 4/4, записанные триолями, в до-диез миноре, в левой руке все время повторяется т. н. маршевая фигура – ¼ с точкой-1/8-1/4. Эту музыку по чисто формальным признакам – наличие маршевой фигуры в минорной тональности – можно было бы назвать и похоронным маршем. Кого же Бетховен хоронит? 

Ответ может показаться неожиданным – себя!

Право на это утверждение мы берем из того факта, что практически параллельно с «Лунной сонатой» Бетховен пишет знаменитое «Хайлигенштадское завещание» – письмо двум своим братьям Карлу и Иоганну, в итоге так и неотправленное (ознакомиться можно здесь), при этом всерьез намереваясь покончить с собой. Причина столь роковых намерений – растущая на протяжении уже шести лет глухота, напрямую препятствующая не только его профессии музыканта, но и просто свободному общению с окружающими. А ведь он молодой человек, которому едва за тридцать! 

Была и вторая причина, подталкивавшая Бетховена к роковому шагу, – безответная любовь к 18-летней Джульетте Гвиччарди, его ученице. Будучи довольно-таки прижимистым человеком, Бетховен не взимал платы за уроки с молодой девушки, очевидно надеясь на взаимность. Однако Джульетта, в силу тогдашних обычаев, не видела возможным брак с человеком незнатного происхождения, коим был Бетховен, и в итоге через некоторое время вышла замуж за Венцеля фон Галленберга, тоже композитора, но только бездарного, от произведений которого на сегодняшний день в человеческой памяти не осталось ни единого звука, зато аристократа по крови. Забавно, что уехав с фон Галленбергом в Италию и оказавшись с ним там в какой-то момент в нужде, Джульетта не постеснялась написать Бетховену письмо с просьбой о финансовой помощи. Удивительная бестактность! А еще аристократка…

Таким образом, неизлечимая углубляющаяся глухота и страдания из-за безответной любви породили в Бетховене желание уйти из этого несовершенного мира и… гениальную музыку, которой уже более двухсот лет наслаждаются миллионы людей во всем мире.   

Вторую часть «Лунной» – Alegretto – Лист называл «цветок между двух пропастей», а кто-то сравнил с танцем эльфов из «Сна в летнюю ночь» Шекспира. На мой взгляд, это некое подобие деревенского танца с типичными квинтами в басу, жанровая сценка, отвлекающая лирического героя сонаты от его траурных мыслей. Третья часть для Бетховена очень характерна – это такой стремительный поток как бы раскаленной лавы, музыка железной воли, которая своим полетом выносит человека из беды – куда-то наверх, к звездам, к Господу Богу, как это будет позднее в «Оде к радости».

Гениальные произведения не возникают на пустом месте, из ничего. Для того чтобы создать уникальный шедевр, который вошел в историю музыки под именем «Лунной сонаты», понадобилось несколько сошедшихся в одно время факторов: революционный характер и гениальная музыкальная одаренность ее автора, а кроме того, его неизлечимая болезнь и несчастная любовь. Секрет эмоциональной убедительности «Лунной сонаты» и ее универсального успеха именно в том, что вся эта музыка не умозрительна, а сделана из ярчайших и сильнейших переживаний ее автора, обладавшего огромным мелодическим и композиторским даром. 

Многих композиторов и исполнителей последующих поколений музыка Бетховена раздражала своей «простоватостью», но ведь Бетховен, в чьем композиторском мастерстве сомневаться навряд ли стоит, писал музыку не для музыковедов, а для себя и для людей. Секрет ее гениальности и успеха именно в этом.

У Бетховена не было своих детей, отцовские чувства он испытывал к своему  племяннику Карлу (1806–1858), сыну одного из двух своих братьев, который перед смертью в ноябре 1815 года передал опекунство не своей жене, а именно брату, в силу непотребного образа жизни супруги, прославившейся разгульным и развратным поведением. Воспитанием и музыкальным образованием племянника Бетховен, несмотря на собственную глухоту и другие проблемы со здоровьем и занятость творчеством, пытался заниматься с весьма переменным успехом. Бетховен хотел сделать из него музыканта, но племянник Карл воровал у дяди деньги, пьянствовал, играл в карты и периодически сбегал к своей беспутной, но все-таки матери.

За семь месяцев до смерти своего дяди в июле 1826 года Карл ван Бетховен, доведенный строгостью своего опекуна до отчаяния, совершил попытку самоубийства. Он приобрел два пистолета, но то ли не решился пойти до конца, то ли вообще вся эта история была спектаклем: выстрелом из первого пистолета племянник промахнулся, из второго – по касательной задел висок. В полиции Карл заявил, что дядя «слишком его мучил» и что он «стал хуже, потому что его дядя хотел, чтобы он стал лучше». 
 
Однако на этом история не закончилась, потому что законам Священной Римской империи самоубийство считалось преступлением, по той причине, что жизнь человека считалась принадлежащей не ему самому, а Господу Богу, и выживший после попытки суицида должен был представать перед судом и отвечать за попытку самоубийства так же, как за покушение на убийство другого человека. Помогли опять же дядины деньги: адвокат смог переквалифицировать состав преступления с «покушения на убийство» на «неосторожное обращение с оружием», а племянник Карл, чтобы замять эту неприглядную историю, поступил на военную службу: барон фон Штуттерхайм спас Карла, устроив юношу в свой полк.

Людвиг ван Бетховен в зрелые годы страдал от глухоты, от болей в желудке, от последствий оспы и от болезни печени, из-за которой у него был темный цвет лица. Став популярным композитором, он умел выторговывать себе у своих заказчиков-аристократов баснословные по тем времена гонорары, на которые вел безбедный и весьма причудливый образ жизни, снимая себе в Вене одновременно несколько квартир, так что его иной раз было непросто найти. Физические страдания, связанные с болезнями, и моральные, порождаемые одиночеством и тяжелыми отношениями с племянником, провоцировали пьянство: многие нотные рукописи композитора имеют характерные пятна – скорее всего, они были залиты вином или пивом.

И при всем этом Бетховен оставался на удивление железным человеком и умудрялся создавать не только гениальную, но и невероятно жизнеутверждающую музыку, послушав которую хочется снова жить, несмотря ни на что и вопреки всему, – музыку, выпрямляющую позвоночник.

Когда переслушиваешь его последнюю Девятую симфонию с хорами, возникает ощущение, что Господь Бог намеренно отобрал у Бетховена земной слух, чтобы внешние акустические помехи не препятствовали композитору слушать ангельские хоры и передать их звучание нам – простым смертным.  

Девятую симфонию, как по сути и всю жизнь Людвига ван Бетховена, завершает «Ода к радости» для сопрано, контральто, тенора, баритона и смешанного хора на стихи Фридриха Шиллера в редакции Бетховена. «Ода к радости» – это, несомненно, завещание композитора потомкам. Наверное, небезынтересно понять, в чем его суть.

Первое, что вспоминается, это, конечно же, растиражированный призыв ко всемирному братству Seid umschlungen, Millionen! – «Обнимитесь, миллионы!». Но в этом завещании есть еще много интересного и поучительного. Например, Шиллер и Бетховен именно в Радости (die Freude) нашли универсальную религиозную эмоцию, способную объединить всех людей, все существа вне зависимости от их природы:  
Freude trinken alle Wesen / Радость пьют все существа 
An den Brüsten der Natur ;/ На груди природы; 
Alle Guten, alle Bösen / Все добрые, все злые 
Folgen ihrer Rosenspur. / Идут по ее следу, благоухающему розами.

То есть радость раздается всем желающим, и она по ту сторону добра и зла –тут мы, конечно же, вспоминаем о Фридрихе Ницше и его дионисийстве. Ну и в самом конце завещания очень важное утверждение, свидетельствующее о глубочайшей христианской вере и Шиллера, и Бетховена:
Brüder, über’m Sternenzelt / Братья, над звездным сводом
Muß ein lieber Vater wohnen. / Должен жить наш любимый Отец. 

Эти слова хор произносит подчеркнуто медленно, как самую важную часть Завещания.

Людвиг ван Бетховен ушел из земной жизни 26 марта 1827 года на пике своей славы – за его гробом в Вене шло более 20 тысяч человек. Посмертная слава оказалась еще более громкой. Кто-то из современников вспоминал: «Он умер во время грозы. В последний момент поднял кулак к небу – будто бросал вызов самой судьбе». Трудно сейчас сказать, было ли так на самом деле, но гроза, Бетховен и кулак, поднятый в небо, – это все очень хорошо рифмуется с тем, что мы знаем об одном из величайших гениев человечества.

Фото на главной странице
Портрет Бетховена с рукописью «Торжественной мессы», художник Йозеф Карл Штилер, 1820