Вселенная по имени Гёте

28 августа 1749 года во Франкфурте-на-Майне «пришел в этот мир», по его собственному выражению («kam ich in Frankfurt am Main auf die Welt»), Иоганн Вольфганг фон Гёте (Johann Wolfgang von Goethe) – будущее немецкое и, в некотором смысле, европейское всё. «Была ему звездная книга ясна, / И с ним говорила морская волна», – так в стихотворении уже на его смерть весной 1832 года сказал о европейском гении великий русский лирик Евгений Баратынский. Сегодня беда литературного наследия Иоганна Вольфганга Гёте состоит в том, что его «бронзовая» репутация мешает современному читателю подобраться к его произведениям поближе: читатель думает, что Гёте – это сложно. Однако дела обстоят совершенно иным образом. Просто произведения веймарского классика совершенно не терпят суеты!

Всё остальное творчество Гёте затмевает его прославленный «Фауст», причем не весь, а только его первая часть, по сюжету которой написаны гениальные французские (и не только) оперы (Гектор Берлиоз, Шарль Гуно, Людвиг Шпор, Арриго Бойто и другие) и созданы яркие ремейки наподобие «Манфреда» Джорджа Гордона Байрона и «Портрета Дориана Грея» Оскара Уайльда. А ведь на самом деле Гёте – гениальный лирический поэт, из чьих стихов сделаны не менее гениальные песни того же Франца Шуберта (чего стоит один «Лесной царь»!) и многих других именитых композиторов, драматург и театральный режиссер, а еще и потрясающий романист – автор «Страданий молодого Вертера», романов взросления о Вильгельме Майстере, «Избирательного сродства»... Кроме всего перечисленного выше, Гёте был ещё учёным и видным государственным деятелем! К 277 дню рождения Иоганна Вольфганга ЭГОИСТ попытался разобраться в природе личности и гения Гёте.

Слова Баратынского «Была ему звездная книга ясна» из его стихотворения «На смерть Гёте» – не просто красивая фигура речи. Гёте был из тех, кто хотел вернуться обратно в Средневековье, к цельному религиозному миросозерцанию, неконфликтно объясняющему, как устроена наша жизнь и наша Вселенная. Поэтому Гёте любил астрологию и искренне увлекался ею. Автобиографическая книга, которую он писал на протяжении двадцати лет с 1811 по 1831 год и озаглавил «Поэзия и правда: из моей жизни» («Dichtung und Wahrheit: aus meinem Leben»), начинается никак иначе, как с достаточно подробного описания личного гороскопа (натальной карты) будущего поэта:
«28 августа 1749 года, в полдень, с двенадцатым ударом колокола, я появился на свет во Франкфурте-на-Майне. Расположение созвездий мне благоприятствовало: солнце, стоявшее под знаком Девы, было в зените. Юпитер и Венера взирали на него дружелюбно, Меркурий – без отвращения, Сатурн и Марс ничем себя не проявляли; лишь полная луна была тем сильнее в своем противостоянии, что настал ее планетный час. Она-то и препятствовала моему рожденью, каковое могло совершиться не ранее, чем этот час минует. Сии добрые предзнаменования, впоследствии высоко оцененные астрологами, вероятно, и сохранили мне жизнь: из-за оплошности повивальной бабки я родился полумертвый, и понадобилось немало усилий для того, чтобы я увидел свет».

В этом тексте, как и в самом названии мемуаров Гёте, замечательно все, начиная с заголовка «Dichtung und Wahrheit»: на великом, глубоком и могучем немецком языке слово «поэзия» Dichtung происходит от корня dicht, что означает «густой». Таким образом, поэзия, с точки зрения немецкого языка – это сгущение бытия, полноценный показ за одно мгновение того, что могло длиться веками. Слово же «правда» Wahrheit имеет в своем корне одну из супплетивных основ глагола «быть» – sein – относящуюся к прошедшему времени: war означает «был». То есть можно было бы перевести «Dichtung und Wahrheit» как «Поэзия и былое». Надо полагать, что когда Герцен называл свои воспоминания «Былое и думы», он имел в виду именно «Dichtung und Wahrheit», сознательно или нет сравнивая себя с Гёте.

Заслуживает внимания и то замечательное обстоятельство, что человек, проживший затем огромную по всем меркам и исключительно насыщенную жизнь длиной в восемьдесят два с половиной (!!!) года, родился полумертвым и имел все шансы покинуть этот мир, едва придя в него. В среде астрологов существует, к слову, апокрифическая версия о том, что Гёте настолько серьезно увлекся наукой о влиянии звезд на человека, что взялся за составление гороскопа собственной смерти. И поэтому был абсолютно спокоен в этом отношении, потому что твердо знал, когда ему назначено покинуть наш грешный мир. В частности, этой информацией делился главный астролог советского времени Сергей Алексеевич Вронский (1915–1998).

Гёте умер 22 марта 1832 года в возрасте 82 лет 6 месяцев и 25 дней, если верить Вронскому и некоторым другим историкам астрологии, согласно заранее составленному им гороскопу смерти. Последними словами Гёте были загадочные «mehr Licht», что означает в переводе с немецкого «больше света», но может быть очень по-разному истолковано: кто-то из биографов, присутствовавший при последних минутах поэта, сообщал, что это была его реальная просьба: «Да откройте же ставень, чтобы вошло больше света!». Потому что умирающему было душно и темно, и он хотел, чтобы в комнату вошли солнечные лучи. Потомки же подняли на щит фразу «Больше света!», усвоив ее как завещание Гёте человечеству. По другой версии, Гёте в момент перехода в иной мир увидел ослепительный потусторонний свет, о котором и засвидетельствовал в своих последних словах.

Итак, Иоганн Вольфганг фон Гёте, уроженец Франкфурта-на-Майне, сын юриста, имперского советника, библиофила и коллекционера Иоганна Каспара Гёте, прожил 82 с половиной года плюс три недели и ещё три дня – что же вместилось в эту огромную жизнь?

Мне посчастливилось прочитать, наверное, почти все стихотворные произведения Гёте в подлиннике, поэтому я возьмусь судить о его стихах. Мало того, изучая в средней школе французский язык, я в свое время стал самостоятельно изучать немецкий исключительно ради того, чтобы познакомиться в оригинале с творчеством двух германских гениев – Вильгельма Рихарда Вагнера и Иоганна Вольфганга Гёте. Подытоживая чуть менее полувека знакомства с ними, могу утверждать, что, в целом, мне это удалось.

Поэзия Гёте, как и его личность, исключительно разноплановая. Гёте – поэт универсальный, создавший и первоклассную лирику, и драму в стихах, и эпос (к эпическому жанру помимо «Германна и Доротеи» и «Райнеке-лиса» можно отнести его баллады). Следуя за традициями европейского Возрождения, он, безусловно, ориентировался на античные образцы, начав с анакреонтической фривольной лирики в стиле господствовавшего в пору его молодости стиля «рококо», продолжив затем шекспировски-порывистыми «Бурей и натиском» и закончив «Веймарским классицизмом», вдохновленным гексаметрами Овидия, лирикой Хафиза и много еще чем.

В лирической поэзии периода «Бури и натиска» («Sturm und Drang») Гёте предвосхитил весь последующий немецкий романтизм с его сентиментальностью и обильными слезами. Один из ярчайших образцов этого стиля – стихотворение «Песня арфиста» («Wer nie sein Brot mit Tränen ass») из романа «Годы учения Вильгельма Майстера», известное нам в конгениальном переводе Федора Ивановича Тютчева:

Кто с хлебом слез своих не ел,
Кто в жизни целыми ночами
На ложе, плача, не сидел –
Тот не знаком с Небесными Властями.

Они нас в бытие манят –
Заводят слабость в преступленья –
И после муками казнят:
Нет на Земле проступка без отмщенья!

Другой Гёте, более поздний – гедонист и пантеист, ощущающий божественное присутствие в каждой крупице бытия – будь то древний камень или дуновение ветра – и умеющий наслаждаться каждым мгновением жизни, при этом женолюб и несомненный эротоман. Такой Гёте представлен в его «Римских элегиях», одну из которых – Пятую («Froh empfind' ich mich nun auf klassischem Boden begeistert»), пользуясь случаем, я хотел бы привести в моем собственном переводе.

V РИМСКАЯ ЭЛЕГИЯ

Радостен снова я, коснувшись классической почвы,
Ветхих миров громче звучат голоса!
Следую мудрости здесь, творения древних листая
Днесь прилежной рукой, с новой усладой всегда...
... Но чрез ночи меня Амур, занимая иначе, проводит:
Наполовину учён, счастлив я ныне вдвойне!
Но не учусь ли, когда форму груди любимой
Созерцаю, рукой следуя вниз по бедру?
Здесь я впервые мрамора суть постигаю –
Взглядом чувствую плоть, зрячей рукой провожу.
Если любимая что у дневных часов отнимает,
Ночью что за часы она мне взамен отдает!
И не всегда ведь целуемся мы – ведем и беседы,
Ей случится вздремнуть, я, размышляя, лежу.
Часто в объятьях её уже стихи сочинял я,
Стопы гексаметра тихо прилежной рукой
На позвонках отмеряя у милой. Она сквозь дремоту
Дышит, и вздох ее согревает глубоко мне грудь.
Вносит светильник Амур меж тем, времена вспоминая,
Как ту же службу другим триумвирам служил.

Эти стихи обращены к Кристиане Вульпиус, с которой у Гёте был многолетний роман, приведший в 1806 году к заключению брака. Она – мать единственного сына поэта Августа (1789–1830). Что же касается Рима, Гёте мечтал о нем с детства, впервые увидев его архитектуру на гравюрах, украшавших стены его родительского дома во Франкфурте-на-Майне.

Мой опыт говорит о том, что огромное эстетическое и интеллектуальное наслаждение от стихов Гёте стоит времени и усилий, потраченных на изучение немецкого языка. Только один совет – учите его по русским дореволюционным учебникам с красивым готическим шрифтом и рассказами о подвигах Карла Великого, и тогда это учение будет не мукой, а интереснейшим путешествием-приключением.

В следующем 1774 году была издана следующая книга Гёте, имевшая еще более оглушительный успех – небольшой роман в письмах «Страдания юного Вертера». Это был, пожалуй, первый в истории роман о конфликте личности и общества, конфликте между «я хочу» и «так надо» – грубо говоря, выплеснувший наружу то, о чем многие давно хотели сказать, но не решались или не знали, как это сделать. Роман заканчивается самоубийством Вертера, не желающего жить по общепринятым правилам.

Роман породил в Европе целую эпидемию самоубийств, но не только это. Много лет спустя 2 октября 1808 года, когда Гёте постоянно проживал в Эрфурте, в дверь его дома постучались. На пороге оказался... Наполеон Бонапарт собственной персоной, который прибыл в Эрфурт для свидания с Александром Первым. Узнав, что здесь проживает его любимый писатель, Наполеон решил нанести ему визит вежливости. Ни из воспоминаний Гёте, ни из мемуаров Наполеона мы не знаем содержания всей их беседы. Известно только то, что Наполеон сообщил Иоганну Вольфгангу, что в свой египетский поход он взял с собой единственную книгу, которую перечитывал в свободную минуту – «Страдания молодого Вертера». Полагаю, что для многих, кто не знаком с первым романом Гёте, эта оценка Наполеона могла бы послужить поводом прочесть его, благо труд невелик – книжка по объему на один-два вечера.

Отмечу, что остальные романы Гёте ничуть не менее интересны, каждый по-своему – правда, они гораздо спокойнее, уравновешеннее: «Избирательное сродство» и романы взросления – «Театральное призвание Вильгельма Майстера», «Годы учения Вильгельма Майстера» и его же «Годы странствий».

Из прочих драматических произведений Гёте наиболее популярен «Эгмонт», знаменитую нынче музыку к которому сочинил еще при жизни автора Людвиг ван Бетховен.

Что касается самого популярного произведения Гёте – философской поэмы «Фауст», над созданием которой он проработал 57 лет и закончил ее незадолго до собственного ухода, мне хотелось бы сказать о ней совсем немного. Написана она, как и большинство других произведений Гёте, с литературной точки зрения блестяще, в этом ни у кого никогда не возникало ни малейших сомнений. Меня немного удивляет, что непринято говорить о человеческом ничтожестве главного героя поэмы, проявляемом им буквально на первых страницах – так сказать, в экспозиции. В знаменитом первом монологе старый профессор Краковского университета доктор Иоганн Фауст (хоть и вошедший в легенды, но все же реальный исторический персонаж) сетует на бессмысленно прожитую им жизнь и на то, что вдоль и поперек изученные им науки не принесли ему счастья... И что же ему для этого нужно – для счастья-то? Оказывается, все просто до неприличия – ему нужна молодая девушка для любовных утех... И всего лишь – больше ни-че-го! Ну и чернокнижник пошел, подумает кто-нибудь, задумавшись над прочитанным...

Хотя Гёте по своей человеческой природе был несомненным эгоистом и эротоманом, смелым исследователем и испытателем, что нашло свое отражение, в частности, в созданном им литературном портрете доктора Иоганна Фауста, доброжелательность по отношению к людям и забота об общем благе были совершенно не чужды ему. Что и проявилось в его общественной и государственной деятельности, а также в участии в масонском движении, к чему его сподвиг его старший товарищ Иоганн Гердер (1744–1803).

В поколении Гердера, Гёте и Моцарта, который был моложе его на семь лет, только ленивый не вступал в масонскую ложу – почему так происходило, отдельный вопрос. Люди в Европе, не переставая верить в Бога, устали от той формы христианства, которую им предлагали официальные церкви, находившиеся по сути своей на услужении у того или иного государства – будь то католическая церковь или какая-то из ветвей протестантизма. Масонство же предлагало надгосударственную и внегосударственную религию, что соблазнило многих и многих. То, что масонские ложи были ловушками, стало понятно позже – в частности, об этом довольно-таки доступно написано Львом Толстым в его главном романе «Война и мир». В конце же XVIII века масонство выглядело выходом из религиозного тупика, в который завела европейские страны бесконечная и безрезультатная борьба католиков с протестантами.

Что касается государственной службы, Гёте поступил на нее на волне успеха двух своих первых книг в двадцатишестилетнем возрасте, будучи приглашенным в Веймар восемнадцатилетним Саксен-Веймарским герцогом Карлом Августом (1757–1828) на должность своего советника с окладом 1.200 талеров в год. В его обязанности входило руководство Йенским университетом и дворцовым театром, консультации герцога по вопросам реформ, борьбы с коррупцией и проч., и проч. В результате этой деятельности Гёте было даровано дворянское звание, и он стал именоваться фон Гёте. Официальное звание его при Саксен-Веймарском дворе было Geheimrath – «тайный советник».

В общем, жизнь Гёте в не самое простое – и революционное, и военное – время была на удивление безоблачной с редкими приключениями. Одним из таковых было его присутствие 20 сентября 1792 года в свите Карла Вильгельма Фердинанда, герцога Брауншвейгского, на поле боя в знаменитой битве при Вальми, где французская революционная армия остановила наступление коалиционных войск на Париж. Там Гёте впервые услышал, как французские солдаты, бегущие в атаку, кричат ранее неведомое «Vive la nation!» – «Да здравствует нация!» – и засвидетельствовал, что он присутствовал при рождении новой эпохи.

Гёте на протяжении всей своей жизни был последовательным противником двух вещей: революций и национализма. Он не признавал возможности «национальной литературы», однажды выразив примерно такую мысль: литература может быть или мировой, или никакой. В поддержку идеи мировой литературы он озаглавил сборник своих зрелых стихов «Западно-Восточный диван», подчеркнув этим наднациональный и надгеографический характер своих вдохновений.

О Гёте, его жизни и книгах можно рассуждать и писать бесконечно, но если подытоживать сделанное им и говорить о влиянии, оказанном им на потомков, приходит интересная мысль. Влияние это, безусловно, огромно, особенно, естественным образом, на немецкую и германоязычную, то есть скандинавскую литературу. При этом Гёте все-таки остается «писателем для писателей», которого не принято читать у широкой публики – за исключением первой части «Фауста», конечно!

В России Гёте стал популярен у просвещённой публики еще при жизни – благо жизнь его была на зависть долгой. Пушкин высоко ценил Гёте и называл его «нашим Германским Патриархом», в подражание ему написал в 1825 году «Сцену из «Фауста», не являвшуюся переводом из текста Гёте, но произвольной фантазией на тему. Кроме того, известно такое его высказывание о знаменитой поэме: *«Фауст» есть величайшее создание поэтического духа; он служит представителем новейшей поэзии, точно как «Илиада» служит памятником классической древности»

Однако, когда 22 марта 1832 года Гёте покинул наш грешный мир, на его уход отреагировал не Пушкин, а два русских поэта – уже упоминавшиеся ранее Федор Тютчев и Евгений Баратынский. И если Тютчев сочинил довольно-таки проходные, хотя и правильные по своей сути, стихи «на случай», то стихотворение Баратынского настолько высоко гениально и настолько точно обрисовывает портрет ушедшего гения, что я считаю необходимым привести его здесь целиком:

На смерть Гёте
Предстала, и старец великий смежил
Орлиные очи в покое,
Почил безмятежно, зане совершил
В пределе земном всё земное!
Над дивной могилой не плачь, не жалей,
Что гения череп – наследье червей.

Погас! но ничто не оставлено им
Под солнцем живых без привета;
На всё отозвался он сердцем своим,
Что просит у сердца ответа:
Крылатою мыслью он мир облетел,
В одном беспредельном нашёл ей предел.

Всё дух в нём питало: труды мудрецов
Искусств вдохновенных созданья,
Преданья, заветы минувших веков,
Цветущих времён упованья.
Мечтою по воле проникнуть он мог
И в нищую хату, и в царский чертог.

С природой одною он жизнью дышал:
Ручья разумел лепетанье,
И говор древесных листов понимал,
И чувствовал трав прозябанье;
Была ему звёздная книга ясна,
И с ним говорила морская волна.

Изведан, испытан им весь человек!
И ежели жизнью земною
Творец ограничил летучий наш век,
И нас за могильной доскою,
За миром явлений, не ждёт ничего, –
Творца оправдает могила его.

И если загробная жизнь нам дана,
Он, здешней вполне отдышавший
И в звучных, глубоких отзывах сполна
Всё дольное долу отдавший,
К предвечному лёгкой душой возлетит,
И в небе земное его не смутит.
Апрель–май 1832

В XIX и ХХ столетии произведения Гёте, конечно же, читали все образованные русские читатели, и уж тем более литераторы, а поэты первой величины Афанасий Фет и Борис Пастернак перевели «Фауста». Однако самым гётеанским по духу русским литератором был, без сомнения, Михаил Алексеевич Кузмин (1872–1936), в произведениях которого имя и отзвуки творчества Гёте появляются постоянно. Его прекрасными стихами о великом немце я и хотел бы завершить свое эссе:

Гёте
Я не брошу метафоре:
«Ты – выдумка дикаря-патагонца», –
Когда на памяти, в придворном шлафоре
По Веймару разгуливало солнце.
Лучи свои спрятало в лысину
И негромко назвалось Geheimrath'ом,
Но ведь из сердца не выкинуть,
Что он был лучезарным и великим братом.
Кому же и быть тайным советником,
Как не старому Вольфгангу Гёте?
Спрятавшись за орешником,
На него почтительно указывают дети.
Конечно, слабость: старческий розариум,
Под семидесятилетним плащом Лизетта,
Но все настоящее в немецкой жизни –
лишь комментариум,
Может быть, к одной только строке поэта.
1916

на главной странице
Портрет И. В. фон Гёте кисти художника Й. К. Штилер, 1828 | Фото