«Двенадцать стульев» для «принца гастрономов»
Доктор политических наук, доктор философии (Ph.D.), кандидат исторических наук, профессор университета Такусёку (Токио), ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН (Москва), член-учредитель Национального союза библиофилов (Россия)
Знаменитый писатель ИльфПетров умирал дважды. В первый раз – 13 апреля 1937 года, когда в Москве от туберкулеза скончался Илья Арнольдович Файнзильберг, известный как Ильф. Во второй раз – 2 июля 1942 года, когда в авиакатастрофе в Ростовской области погиб Евгений Петрович Катаев, известный как Петров. Для писателя ИльфПетрова роковой была первая смерть: без Ильфа Петров не создал ничего мало-мальски значительного, а лучшим из написанного остались воспоминания о друге и соавторе. Несмотря на недолгую жизнь, писатель ИльфПетров познал подлинную славу, причем не только на родине. Тема сегодняшнего очерка – судьба французского перевода «Двенадцати стульев» и связанных с ним людей. Эта история началась с неожиданной находки: я нашел то, чего не искал, причем в таком месте, где мне и в голову не пришло бы искать нечто подобное.
Французский историк, политический аналитик и публицист Жак Бенвиль (1879-1936) давно попал в поле моего зрения как историка и библиофила. Современники шутили, что Бенвиль мог бы в одиночку заполнить своими текстами весь номер ежедневной газеты, включая биржевую, театральную и спортивную хронику, поскольку, помимо истории и политики, профессионально разбирался в экономике, любил театр, следил за новинками французской и переводной беллетристики, а в виде отдыха писал ироничные философские сказки в духе XVIII века. Кроме обстоятельных статей он оставил много заметок, в которых выступал не как профессиональный критик, но как любознательный читатель. После смерти Бенвиля друзья собрали часть этих заметок, помещенных в периодике, в книгу «Прочитанное» (1937). Там я обнаружил отклик на роман ИльфПетрова «Двенадцать стульев», изданный в 1929 году во французском переводе.
Первой реакцией было удивление, хотя вскоре я понял, что удивляться нечему: Пьер Бенвиль следил за событиями в России и СССР и регулярно откликался на них. Будучи настроен антикоммунистически и антисоветски, он не мог пройти мимо сатирических очерков советских нравов, хоть и написанных с большевистских позиций. Отклик Бенвиля на «Двенадцать стульев» не содержит откровений, но интересен тем, что один из властителей дум тогдашней Франции заметил книгу, ставшую культовой на родине авторов. Современного читателя может удивить невнимание к Остапу Бендеру, которого мы привыкли считать главным героем, хотя сами авторы первоначально отводили ему второстепенную роль. Бенвиль не придал этому персонажу значения, видимо, исходя из понимания «большевистского романа» как сатиры, направленной прежде всего против дворянства и духовенства. Заслуживает внимания и риторический пассаж в конце текста, показывающий, что Бенвиля интересовало прежде всего отражение экономических и социальных явлений. Вот его заметка «Большевистский роман» в моем переводе:
«Двенадцать стульев» – роман новой советской литературной школы, но в том тоне, который всегда отличает русский роман от других. Самые бурные революции не меняют атмосферу страны. История, рассказанная авторами, увлекательна и хорошо построена. Вот она. Воробьянинов, бывший предводитель дворянства, при новом режиме стал мелким чиновником записи актов гражданского состояния. Теща перед смертью призналась ему, что спрятала свои драгоценности, целое состояние, в одном из стульев бывшей столовой, конфискованных советской властью вместе с прочей мебелью. О том же узнал священник Федор, исповедовавший пожилую даму. Воробьянинов и Федор бросаются на поиски стульев, в одном из которых скрыты сокровища. Вы сразу понимаете, что это роман о проклятой жажде злата (в оригинале по-латыни: auri sacra fames – В.М.). Аристократ и священник – корыстолюбцы. К остальным авторы снисходительны. Виноваты ли эти несчастные? Их так воспитали. Тушé настолько легкое, что его едва чувствуешь.
Начинается ироикомическая охота. Она ведет соперников по России – хорошая и умело использованная возможность показать картину нравов, нечто вроде сказки Вольтера с ноткой Толстого. Оставляю вам подробности, многие из которых забавны. Приключение за приключением, и остается найти единственный стул, в котором, несомненно, содержится сокровище. Непосредственно перед тем, как им завладеть, Воробьянинов, опьяненный мыслью о возвращении своего добра после стольких неудач, перерезает горло сообщнику, который дал ему этот шанс и с которым он условился разделить находку. Оказавшись, наконец, единоличным обладателем блудного стула, он вскрывает его и ничего не находит. Служитель учреждения простодушно рассказывает, как из изношенной обивки вывалились жемчуга и бриллианты, благодаря которым был построен народный дом, пристанище двенадцатого стула. Услышав это, Воробьянинов сходит с ума.
Мораль рассказа в том, что индивидуальное богатство приносит людям беду, а употребленное на общественные цели делает им добро. Однако авторы забыли одну вещь. Чтобы драгоценности, спрятанные в стуле, могли послужить для строительства народного дома, их требовалось продать. Кому? Иностранным буржуа, понятное дело, людям достаточно богатым, чтобы покупать драгоценности. В этом вся история Советов, которые провозгласили упразднение капитализма, но еще не нашли средство обойтись без капиталов.
На какое издание откликнулся Бенвиль? Данные нашлись быстро: Elie Ilf, Eugène Petrov. Douze Chaises. Traduit du russe par J.-W. Bienstock. Paris: Albin Michel, 1929. Это первый перевод романа на иностранный язык. Сюрприз ждал меня в лице переводчика. Jean-Wladimir Bienstock оказался Владимиром Львовичем Бинштоком (1868-1933), человеком известным, хотя Аристотель был прав, говоря, что «известное известно лишь немногим». Точнее, наши знания о нем подобны мозаике, рассыпанной на множество кусочков. Попробуем собрать их.
Владимир Биншток родился в Житомире в семье известного еврейского общественного деятеля и педагога Иегуды Лейба (Льва Моисеевича) Бинштока (1836-1894), который, видя будущее своих детей вне пределов черты оседлости, дал им хорошее образование и привил вкус к литературе. Старшая дочь Эрнестина (1863-?) под псевдонимом «Э. Львова» переводила французскую и скандинавскую литературу. Старший из сыновей Александр (1866-1937) по окончании университета стал врачом-окулистом, практиковал в Киеве, в Царицыне и в Москве. Третьего сына Михаила (1871-1942), умершего в блокадном Ленинграде, можно назвать «скромным тружеником пера»: он печатался в массовых журналах, составлял антологии стихов и «мудрых мыслей», занимался переводами.
Окончив юридический факультет Московского университета, Владимир Биншток в 1891 году переехал в Петербург, где работал помощником присяжного поверенного и публиковал статьи по специальности, но вскоре сделал выбор в пользу журналистики. В 1896 году он принял православие и до 1899 года числился в петербургской адвокатуре, но уже в первой половине 1890-х годов обосновался в Париже, где занялся журналистикой и переводами; в 1922 году получил французское подданство и в 1929 году стал кавалером ордена Почетного легиона за литературные заслуги. Сначала Биншток писал о Франции для российских журналов, затем перешел на французский язык и писал о России и русской литературе для французов. Известность ему принесли переводы с русского языка, прежде всего 27 томов собрания сочинений Льва Толстого в 1902-1913 годах. Биншток претендовал на роль главного переводчика «великого писателя земли русской» во Франции, будучи лично связан с его помощниками Владимиром Чертковым и Павлом Бирюковым. Сегодня его переводы считаются устаревшими из-за неточностей и сокращений, которые были обычной практикой в конце XIX – начале ХХ веков, хотя некоторые переиздавались и много лет спустя.
Переводы были для Бинштока источником заработка, поэтому он «брал» количеством и переводил то, на что имелся спрос во Франции, – то прозу Достоевского и драматургию Чехова, то роман Бориса Савинкова «То, чего не было», то «пролетарскую» пьесу Владимира Киршона «Константин Терёхин (Ржавчина)». Увидел ли он в большевистской сатире ИльфПетрова сатиру на большевиков – или просто смешную историю, которая понравится французскому читателю? Комический потенциал книги Биншток оценил правильно. Но насколько французский читатель понимал реалии «большевистского романа»? Интересующийся читатель понимал. Жизнь и нравы старой России, обильно представленной у ИльфПетрова, он знал по переводам, ибо переводили не только классиков, но и бытописателей, а также по травелогам, на которые поддерживался устойчивый спрос. Бинштоку эти обильные, хотя и разноречивые сведения пригодились, ибо советских реалий он в глаза не видел. Отсюда и ошибки в переводе, когда уже в первой главе романа секретарша месткома коммунальников превратилась в секретаря комсомольской организации.
Как оценить качество работы Бинштока-переводчика в «Двенадцати стульях»? Я мало начитан во французской литературе на языке оригинала и не берусь судить, как воспринял книгу читатель-француз. Однако, зная французский язык и хорошо помня русский оригинал, я просмотрел перевод ряда глав, хотя читать «от и до», признаюсь, поленился. Биншток работал с первым отдельным изданием романа 1928 года, а не со вторым, основательно исправленным авторами в 1929 году, текст которого считается «каноническим». Он старался переводить точно, но не стеснялся редактировать текст, выбрасывая то, что ему как опытному литератору казалось излишним, замедляющим действие или непонятным французскому читателю без объяснений.
Так, уже в первой главе из сцены пробуждения Ипполита Матвеевича пропал пассаж об очках, подаренных дворнику, поскольку они якобы делали владельца похожим на Милюкова, лидера партии кадетов и «белоэмигранта». Советский читатель тех лет знал, где здесь надо смеяться, французский – не знал. Охотничьи рассказы Сапежникова в первой главе Биншток сократил до нескольких фраз..., а авторы при переиздании вычеркнули вовсе. Он также выбросил бóльшую часть главы «Дышите глубже: вы взволнованы!», а оставшееся соединил со следующей главой «Союз меча и орала», чтобы ничто не отвлекало французского читателя от поисков сокровища мадам Петуховой. Переводчик, он же редактор – он же редуктор, да простится мне каламбур, – не стеснялся не только сокращать текст (например, эпический пассаж «Статистика знает всё» пропал целиком), но и менять его разбивку на главы, так что временами это походило на инсценировку. Однако говорить о «жестоко сокращенном» и, тем более, «изувеченном» издании, как это делали позднейшие критики, – явное преувеличение.
В современной переводческой теории подобное обращение с авторским текстом считается недопустимым, хотя на практике, особенно в коммерческих издательствах, до сих пор случается еще и не такое... Перевод Владимира Бинштока не переиздается и забыт. Конечно, французский читатель даже при самой точной передаче не почувствует всю прелесть знакомых нам с детства фраз вроде «Лед тронулся, господа присяжные заседатели» или «Командовать парадом буду я!» Прежде всего потому, что их уникальная аура сложилась в нашем читательском и зрительском (иллюстрации и кинофильмы) восприятии, на которое сами авторы, быть может, не рассчитывали.
Несмотря на неучастие СССР в международной конвенции об авторском праве, Биншток известил Ильфа и Петрова о своей работе, правда, когда она уже была сделана. Самое раннее из его посланий соавторам – хранящаяся в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) переписка цитировались исследователями и ждет полной публикации – датировано 11 июня 1929 года, а перевод «Двенадцати стульев», согласно выходным данным, окончен печатанием 30 июня. Почему-то Биншток начал переписку с Ильфом, обратившись к нему с вопросом: «Кто такой Евгений Петров? Я этой фамилии в новейшей русской литературе не встречал. Не Катаев ли это?». Почти угадал!
Имел ли роман успех во Франции? «Книга в продаже только восемь дней, а уже почти все книжные магазины потребовали у издателя пополнения», – сообщил Биншток 23 июля соавторам, добавив: «Я лично обошел все парижские вокзалы, там тоже все экземпляры проданы». Минимум одна кинофирма думала о его экранизации. Владимир Львович – не он ли был инициатором? – сообщил об этом авторам. Ильф и Петров ответили 3 мая 1931 года: «В целях сохранения художественной и политической целостности нашего произведения, а также для того, чтобы предохранить его от искажений («развесистая клюква») и от неверного изображения советской действительности, мы ставим необходимым условием нашу личную консультацию при съемках этого фильма. <...> Мы настолько заинтересованы в том, чтобы наш фильм не исказил советской действительности, что согласны принять расходы по поездке на себя». Отличный повод добиваться от государства командировки во Францию... но проект не реализовался.
Однако я пишу не литературоведческое исследование, а библиофильский очерк. Где же «изюминка»? Вот она! Узнав о существовании перевода, я заказал единственный имевшийся в продаже экземпляр с инскриптом, благо стоил он недорого, даже не спросив, кому он адресован. А когда получил книгу – ахнул.
A mon cher vieux Cur que ce livre enchantera, en toute mon amitié affectueuse Wl.B. (Моему дорогому старому Кюру, которого эта книга восхитит, со всей моей сердечной дружбой Вл.Б.).
Кто такой «дорогой старый Кюр»? Очередное открытие, поскольку подобное «сопряжение явлений далековатых» я вообразить не мог. «Кюр» – краткий вариант псевдонима «Кюрнонский» (Curnonsky или CURnonsky), под которым был известен писатель и кулинар Морис Эдмон Сайян (1872-1956), прозванный «принцем гастрономов». Библиофилы тоже любят вкусно поесть, но редко читают книги по кулинарии и гастрономии, если не собирают их. Подробные сведения о Кюрнонском, в том числе о происхождении его необычного псевдонима, нашлись в известном труде Вильяма Похлебкина (отличная фамилия для историка кулинарии!) «Кухня века», к которому отсылаю любознательного читателя Кухня века - читать онлайн (Вильям Похлебкин) полностью на Biblioteka-Online.
Подарил переводчик книгу другу-кулинару, ну и что? Здесь меня ждало новое открытие. Оказывается, с 1924 по 1932 год Биншток и Кюрнонский в соавторстве выпустили десяток юмористических книг, жанр и содержание которых точнее всего определяют слова «собранье пестрых глав». Соавторы собирали отовсюду (думаю, сами тоже сочиняли) смешные истории и анекдоты про знаменитых и безвестных людей разных эпох и профессий, остроты, каламбуры, курьезные документы и цитаты, распределив их по тематическим главам. Лучшие страницы напоминают «Старую записную книжку» князя Петра Вяземского или «Мелочи из запаса моей памяти» Михаила Дмитриева, иные – юмор в духе журналов «Зятёк» и «Тёщин язык», нередко скабрезный, циничный и «неполиткорректный».
Особенно занятно читать в старой французской книге то, что давно знаешь по-русски в устной передаче. Например, анекдот о том, чем различаются дипломат и светская дама. Помните? Если дипломат говорит «да», это означает «может быть», если дипломат говорит «может быть», это означает «нет», если дипломат говорит «нет», то какой же он дипломат... и так далее. Вспомнили? Другой пример. Полвека назад мои родители присутствовали на чествовании православного иерарха. В ответ на пожелание «дожить до ста лет», владыка ответил: «Не будем ограничивать волю Всевышнего». Много лет спустя история вернулась к ним как анекдот. Теперь я встретил ее в книге, изданной за полвека до ответа владыки, т.е. сто лет назад. Слова приписаны папе Льву XIII, так что были произнесены в конце XIX века. Но был ли понтифик первым, кто это сказал? «Всё хорошо, прекрасная маркиза» у наших соавторов тоже есть – в прозе, так как стихи еще не были написаны... а сюжет, как утверждает Википедия, восходит к XII веку.
С Владимиром Бинштоком и его книгами связано много интересных историй, но не всё сразу.
