Алексей К. Толстой: лирик, сатирик, драматург, романист и аристократ

5 сентября (24 августа по старому стилю) 1817 года в императорской столице в семье графа Константина Петровича Толстого, чей род восходил к знаменитому сподвижнику Петра Великого Петру Толстому, и его жены – внебрачной дочери графа Алексея Разумовского Анны Алексеевны Перовской – родился будущий знаменитый лирик, сатирик, драматург и романист, человек с большим чувством юмора – один из создателей Козьмы Пруткова – Алексей Константинович Толстой. Самим происхождением, последующим воспитанием и универсальным образованием ему была предуготована блестящая судьба, ну а многочисленными талантами Толстого наградил Господь Бог, отмеривший ему, правда, не самую длинную земную жизнь – 58 лет. Тем не менее, полагаю, любой бы из нас от такой судьбы не отказался. 

Из трёх графов Толстых, посвятивших себя литературе – двух настоящих и одного графа «советского» – имя Алексея Константиновича известно меньше двух оставшихся, хотя забытым писателем назвать его тоже никак нельзя. Его «Князя Серебряного» читают, как правило, в юности, по нему был даже снят фильм с Игорем Тальковым в главной роли. Его историческую трилогию – «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Фёдор Иоаннович» и «Царь Борис» – ставят в современных театрах, многие его стихи помнят наизусть, а в концертных залах поют сочинённые на них лучшими русскими композиторами романсы и песни.

Я исключительным образом берусь за описание жизни и творчества литераторов, художников и музыкантов, с чьим творчеством меня что-то связывает лично – как правило, за редчайшими исключениями, это глубокая симпатия. Это же относится и к моим путевым заметкам: я никогда не пишу о местах, в которых мне самому не довелось побывать. И не потому, что я не смог бы этого сделать, а по той причине, что, оказавшись во Владимире-на-Клязьме ли, в Восточной ли Пруссии, в Париже, в горах ли Дагестана или Абхазии, я, как мне кажется, явственно ощущаю дух места (genius loci) и вступаю с ним в определенное общение и взаимоотношения. Именно это я и считаю самым ценным – личные впечатления, и именно они позволяют мне иметь смелость высказываться на ту или иную тему. Алексей Константинович Толстой, помимо того, что сам свободно писал по-французски и по-немецки, переводил стихи своих любимых поэтов с разных европейских языков, говоря при этом, что нужно переводить не слова и даже не мысли, а именно свои впечатления от прочитанного. Такой вот, с позволения сказать, импрессионизм – совершенно в стиле эпохи, в которой ему довелось жить и творить! И я с этим полностью соглашаюсь, потому что без собственных впечатлений любой твой рассказ о чем бы то ни было будет бледнее статьи в советской энциклопедии. Именно поэтому я никогда не пишу об англоязычных авторах – по той простой причине, что толком не знаю английского языка и не имею возможности всерьез познакомиться с оригиналом.

Что же касается литературного творчества графа Алексея Константиновича Толстого, мое знакомство с ним состоялось летом на даче в поселке Мельничный Ручей под Ленинградом, когда мне было лет 12–13. В местном сельпо был книжный отдел, куда иной раз завозили дефицитные («макулатурные») книжки, и как-то раз я приобрел там томик Алексея К. Толстого, в котором было немного его стихов, исторических баллад и его единственный роман «Князь Серебряный». Я прочитал этот томик за несколько дней с упоением и буквально влюбился в его автора. Книжка начиналась с таких стихов:

Илья Муромец
Под броней с простым набором,
Хлеба кус жуя,
В жаркий полдень едет бором
Дедушка Илья;

Едет бором, только слышно,
Как бряцает бронь,
Топчет папоротник пышный
Богатырский конь.
(…)

Меня в этих строках совершенно очаровала звукопись, подобная той, которую я потом полюблю в стихах поэтов Серебряного века, по-французски у Вэрлэна и Бодлэра, а по-немецки у Рихарда Вагнера: Под броней с простым набором… бряцает бронь, топчет папоротник – все эти сочетания «бр-пр» были так вкусно произносить самому, поэтому стихи без труда запоминались сами собой. Не менее привлекательным был и образ русского витязя, рассекающего по душистому сосновому бору, подобному тому, в котором гулял я сам, живя на даче. В общем, очень симпатичная картинка легендарной русской старины, воссозданная прекрасным слогом.

После этого я, конечно же, с упоением и восторгом прочёл «Князя Серебряного» – и благодаря мастерски закрученному историческому сюжету, и благодаря сочному русскому языку, в котором яркость образов и метафор сочетаются с безупречным вкусом, как и в стихах графа. Алексей Толстой опубликовал свой единственный роман в 1862 году в журнале «Русский вестник», задумав его и начав писать задолго до того. Иоанн Грозный, к образу которого было привлечено внимание многих современников Толстого, показан в романе хотя в целом и негативно, но при этом достаточно объемно и неоднозначно, что наряду с кристально ясным языком повествования является несомненным достоинством романа. О том, что Иоанн Грозный, при всех бесчинствах, творимых его присными, не такой уж зверь и не такой уж самодур, говорит финал романа, где князь Серебряный несмотря на свой крутой нрав открытое неприятие опричнины и прямой отказ вступить в ее ряды получает царское прощение.

Российская цензура ХIХ века допускала критическое изображение государей, правивших страной до воцарения Михаила Романова. Целью было представить династию Романовых спасителями Отечества: правления царей и императоров из этой династии должно было выглядеть на фоне прежних несомненной Божией благодатью. Иоанна Грозного было высочайше разрешено даже пинать, вешая на него всякую напраслину и клевету, вроде убийства собственного сына, как это сделал псевдоисторик Карамзин в своей полуфантастической «Истории Государства Российского» (об этом я писал здесь).

Тут есть интересная историческая деталь: маленький граф Толстой был по рекомендации воспитателя наследника и именитого русского поэта Василия Жуковского был представлен ко двору с рекомендацией быть соучастником игр будущего Александра Второго. В результате они подружились, и когда в феврале 1855 Александр стал императором, карьера Алексея Константиновича резко пошла в гору. Публикация романа «Князь Серебряный» может быть связана также и с этим обстоятельством – в любом случае, нет сомнений, что роман, скорее всего, ещё в рукописи был удостоен высочайшего прочтения Александром-освободителем.

В целом, Алексей Константинович, будучи автором десятков стихов и разных прозаических произведений, не торопился предъявлять их публике, не гонясь за однодневной славой. Первое опубликованное поэтом стихотворение «Серебрянка» («Бор сосновый в стране одинокой стоит…») появилось в журнале «Листок для светских людей» (1843, №40) без подписи автора, которому, к слову, было уже больше 25 лет. Следующая публикация относится уже к 1854 году (автору уже 37!): тогда в некрасовском «Современнике» появилась подборка стихов, сразу обратившая на себя внимание читающей русской публики. В этом он был похож на своего старшего современника Федора Тютчева (1803–1873): оба, будучи авторами первоклассных стихов, они не занимались их продвижением – во многом благодаря тому, что им было на что жить и без этого, и вообще они считали свое стихотворчество неким побочным занятием, в большей степени занимаясь вопросами государственной службы.

В 1849 году Толстой перешёл на службу в Собственную Его Императорского Величества канцелярию, а во время Крымской войны поступил добровольцем в чине майора в стрелковый полк Императорской фамилии, но в боевых действиях принимать участие ему не довелось из-за эпидемии тифа, вспыхнувшей в Одессе, где он тогда находился вместе со своим полком. В 1856 году, в день коронации товарища его детских игр, ставшего самодержцем российским Александром Вторым, его произвели в подполковники и назначили флигель-адъютантом.

В 1851 году после 17 лет службы, только что получив чин церемониймейстера – ещё при императоре Николае, который после европейских революционных событий 1848–49-х годов совсем замкнулся и, скажем так, потерял веру в человечество, что внешне напоминало легкое безумие – Толстой писал жене так: «Те же, которые не служат и живут у себя в деревне и занимаются участью тех, которые вверены им Богом, называются праздношатающимися или вольнодумцами. Им ставят в пример тех «полезных» людей, которые в Петербурге танцуют, ездят на ученье или являются каждое утро в какую-нибудь канцелярию и пишут там страшную чепуху». Еще один камень – после «Петербургских повестей» Гоголя – в некогда стройное здание николаевской бюрократии, которая во многом, на мой взгляд, сродни нашей нынешней.

В 1861 году граф Алексей Толстой, прослужив в общей сложности 27 лет, наконец-таки вышел в отставку в чине действительного статского советника, после чего проживал по большей части в своих имениях – то в Пустыньке под Петербургом (рядом с нынешней станцией Саблино), то в далеком от столицы Красном Роге (Черниговской губернии Мглинского уезда, нынешняя Брянская область), где прошло его беззаботное детство, а то и за границей, полностью отдавшись литературному творчеству.

Жить ему оставалось ещё 14 лет, при этом он довольно-таки плохо себя чувствовал, мучаясь головными болями, однако средства позволяли жить, когда была такая необходимость, в мягком европейском климате, будучи ещё и независимым от причуд российского политического устройства.

Имея доступ к телу императора, граф Алексей Толстой благородно использовал этой возможностью для заступничества за своих литературных собратьев, по той или иной причине попавших в опалу. Вот что об этом писал известный советский литературовед, специалист по творчеству Толстого Исаак Григорьевич Ямпольский (1902–1992), автор предисловия к четырехтомному собранию его сочинений 1969 года:
«Бывая во дворце, он не раз пользовался единственным доступным для него средством – "говорить во что бы то ни стало правду", о котором писал Александру II. В частности, Толстой неоднократно защищал писателей от репрессий и преследований. Еще в середине 50-х годов он активно участвовал в хлопотах о возвращении из ссылки Тараса Шевченко. Летом 1862 года он вступился за И. С. Аксакова, которому было запрещено редактировать газету "День", в 1863 году – за Тургенева, привлечённого к делу о лицах, обвиняемых в сношениях с "лондонскими пропагандистами", то есть Герценом и Огаревым, а в 1864 году предпринял попытку смягчить судьбу Чернышевского. На вопрос Александра II, что делается в литературе, он ответил, что "русская литература надела траур по поводу несправедливого осуждения Чернышевского". Александр II не дал ему договорить: "Прошу тебя, Толстой, никогда не напоминать мне о Чернышевском". Произошла размолвка, и никаких результатов, на которые надеялся поэт, разговор не принес». (Источник: тут)

Будучи по своим убеждениям полной противоположностью социалисту Чернышевскому, граф Толстой заступался за него, по моему мнению, по той причине, что считал невозможным воевать против идей не другими идеями, а их подавлением – государственными репрессиями. Не правда ли, звучит очень современно?

А кем же был по убеждениям граф Алексей Константинович Толстой? Если выразить это одним словом, то, несомненно – идеалистом. Ему не нравилась современная российская бюрократия и цензура, которые он считал бессмысленными и бесполезными, не нравился современный ему европейский либерализм как ведущий к торжеству посредственности, не нравилась и постмонгольская Московия с ее, как он считал, восточной деспотией. Возникает закономерный вопрос: а что же было по душе уважаемому, поистине благородному, столь высокообразованному и столь привередливому графу? А нравилась ему домонгольская Русь времен расцвета Великого Новгорода и Киева – то есть сказка, миф, то, чего при его жизни не было и то, чего никогда уже не будет. Иными словами, он был настоящим романтиком как Вагнер, Ницше или обожаемый им Гейне.

«Я люблю то, чему в этом мире/Ни созвучья, ни отзвука нет», – напишет через полвека другой замечательный русский поэт Иннокентий Анненский. Граф Толстой мог бы вполне искренне подписаться под этими «декадентскими» строками.

В 1869 году за шесть лет до своего ухода Толстой писал одному из своих ближайших друзей писателю и публицисту Болеславу Маркевичу (1822–1884): «Если бы перед моим рождением Господь бы сказал мне: "Граф! выбирайте народ, среди которого вы хотите родиться!" – я бы ответил ему: "Ваше величество, везде, где вам будет угодно, но только не в России!"... И когда я думаю о красоте нашего языка, когда я думаю о красоте нашей истории до проклятых монголов... мне хочется броситься на землю и кататься в отчаянии от того, что мы сделали с талантами, данными нам богом!" (Источник тут)

Самым известным стихотворением графа Алексея К. Толстого – во многом благодаря прекрасному романсу на эти слова Петра Ильича Чайковского (всего на слова поэта композитор создал 22 произведения: двадцать романсов и два дуэта) – без сомнения является «Средь шумного бала»:

Средь шумного бала, случайно,
В тревоге мирской суеты,
Тебя я увидел, но тайна
Твои покрывала черты.

Лишь очи печально глядели,
А голос так дивно звучал,
Как звон отдаленной свирели,
Как моря играющий вал.

Мне стан твой понравился тонкий
И весь твой задумчивый вид,
А смех твой, и грустный и звонкий,
С тех пор в моем сердце звучит.

В часы одинокие ночи
Люблю я, усталый, прилечь –
Я вижу печальные очи,
Я слышу веселую речь;

И грустно я так засыпаю,
И в грезах неведомых сплю…
Люблю ли тебя – я не знаю,
Но кажется мне, что люблю!
1851

История его создания носит поистине мистический и судьбоносный для поэта характер. Стихотворение было сочинено тридцатитрехлетним поэтом в начале 1851 года и вдохновлено настоящей встречей на новогоднем балу-маскараде в петербургском Большом (Каменном) театре, что располагался на Театральной площади на месте нынешнего здания Консерватории. По словам советского литературоведа Дмитрия Жукова (1927–2015), «поэт почти ничего не узнал о незнакомке, лицо которой скрывала маска, но был очарован её «печальными очами», мелодичным голосом и загадочным образом. Их короткая встреча завершилась тем, что девушка взяла визитную карточку Толстого и пообещала продолжить знакомство. Спустя несколько дней он получил от неё приглашение и, наконец, увидел лицо Софьи Миллер (урождённой Бахметевой; 1827–1895) – своей будущей жены».

Забавно, что, будучи троюродным братом своего младшего современника Льва Толстого (1828–1910), он также женился на Софье Андреевне, только девичья фамилия жены Льва Николаевича была Берс, а жены Алексея Константиновича – Бахметева. Когда они познакомились, она была замужем за офицером-кавалергардом Львом Миллером. Несмотря на то что муж не давал ей развода, а мать Алексея Константиновича была против этого брака, их женитьба состоялась спустя двенадцать лет после первой встречи в Дрездене в 1863 году, и таким образом вместе – до смерти графа осенью 1875 года – им было суждено прожить ещё двенадцать лет, а в общей сложности – двадцать четыре, без малого четверть века. Софья Андреевна была исключительно умна, начитана и образована: говорили, что она знала более десяти иностранных языков. После смерти мужа у неё случился роман с Фёдором Достоевским, а после его смерти в 1881 году она много путешествовала и умерла в пути – в Лиссабоне в 1895 году. По завещанию похоронена рядом с Алексеем Константиновичем в упоминавшемся выше его имении в Красном Роге (ныне Почепский район Брянской области).

Вершиной литературного творчества Алексея К. Толстого по праву считаются его драмы, среди которых, на мой взгляд, наибольший интерес представляет средняя часть исторической трилогии «Царь Фёдор Иоаннович» (об этом здесь). Граф Алексей Толстой, по сути, единственный из русских классических писателей и историков изобразил сына Ивана Грозного, успешно правившего Русью с марта 1584 по январь 1598 года – полные тринадцать лет и девять месяцев, не слабоумным дурачком, а мудрым, глубоко верующим правителем, человеком с высокими душевными качествами.

Рассказ об Алексее Константиновиче был бы неполным, если бы мы не вспомнили о его удивительном чувстве юмора и о созданном им в соавторстве с братьями Алексеем, Александром и Владимиром Жемчужниковыми Козьме Пруткове с его напыщенно идиотскими афоризмами и виршами. Самое известное из этих произведений, наверное, – стихотворение о юнкере Шмидте:

Вянет лист. Проходит лето.
Иней серебрится…
Юнкер Шмидт из пистолета
Хочет застрелиться.
Погоди, безумный, снова
Зелень оживится!
Юнкер Шмидт! Честное слово,
Лето возвратится!
1854

Надо полагать, что именно Козьма Прутков и послужил временному сближению Алексея Константиновича с глубоко чуждым ему двуличным Некрасовым, занимавшимся системным псевдопоэтическим нытьем и проповедовавшим окружающим высокую общественную мораль, сам будучи картежным шулером и открыто сожительствуя с замужней женщиной. Напомним, что Николай Некрасов составлял одну из сторон, выражаясь по-французски, скандального по тем временам le ménage à trois (брак втроем) с Авдотьей и Иваном Панаевым, о чем можно подробно узнать, посетив современный музей-квартиру Панаевых-Некрасова на Литейном проспекте в Санкт-Петербурге. 

Толстой публиковал в некрасовском «Современнике» в 1854–1855 годах как свои стихи, так и сочинения Козьмы Пруткова. Некрасову была близка ирония и критический настрой виршей Козьмы Пруткова, в целом же «чистая» поэзия графа Алексея Толстого, чуждавшегося злободневности, шла совершенно иным путем, чем некрасовская «муза мести и печали». А вот что пишет советско-американский литературовед Марк Альтшуллер (род. 1929) об одном забавном эпизоде, обрисовывающем отношение Алексея Толстого к поэзии и общественной позиции Некрасова:
«Ключевым моментом в их (Алексея Толстого и Некрасова – прим. авт.) отношениях стал идеологический спор, разгоревшийся вокруг стихотворения Некрасова «Железная дорога» (1864 год), где есть строки: «Благослови же работу народную / И научись мужика уважать». Спустя семь лет, в 1871 году, в журнале «Русский вестник» появилась сатирическая баллада Толстого «Поток-богатырь». В ней богатырь, проснувшись в современном автору мире, слышит вопрос: «Уважаешь ли ты мужика?» Некрасов предлагал научиться уважать мужика, а Толстой в своей балладе ставил вопрос иначе: научился ли сам спрашивающий уважать человека, не сводя его к ярлыку по классовому признаку». (Источник тут)

Говорить о графе Алексее Константиновиче Толстом и его удивительном творчестве мне хочется бесконечно, но, завершая разговор о нём, я хотел бы обратить внимание читателя ещё на один небезынтересный факт: так же, как и самый известный в мире русский композитор Пётр Чайковский, один из самых русских по своим взглядам и тематике писателей Алексей Константинович Толстой был по отцу на четверть французом. Его дед, генерал-майор Пётр Андреевич Толстой (1746–1822), был женат на дочери капитана французской армии Барбо де Морни де Женевьев (Barbot de Marny de Geneviève; 1750–1803). Такие вот парадоксы истории.

фото на главной сделано сервисом giga.chat (ГигаЧат) на основании подлинной стальной гравюры, отпечатанной в типографии Ф. А. Брокгауза в Лейпциге в конце XIX века