Японский вектор наркома Чичерина

Девяносто лет назад, 7 июля 1936 года, в Москве в одиночестве и полузабвении скончался Георгий Васильевич Чичерин (1872–1936), с 1918-го по 1930 год возглавлявший Народный комиссариат по иностранным делам сначала РСФСР, потом СССР. Поминальную статью для газет, в которой больше говорилось об ошибках покойного, чем о его заслугах, написал замнаркома Николай Крестинский, которого через полтора года выволокут на показательный процесс, заклеймят как шпиона и врага народа и расстреляют. Осенью 2022 года пышно отмечалось 150-летие Чичерина, и появилась надежда на то, что он наконец будет оценен по достоинству. Увы, до сих пор нет ни полного собрания его сочинений и писем (увлекательнейшее было бы чтение!), ни научной или даже качественной популярной биографии. Отметит ли кто-то нынешнюю дату? «ЭГОИСТ» отмеча

Имя Георгия Чичерина неотделимо от советской внешней политики первого пореволюционного десятилетия. Вопреки заграничным представлениям о правах и полномочиях главы дипломатического ведомства, он не мог влиять на выработку внешнеполитической стратегии, на определение ее направлений и приоритетов, поскольку не входил в высшее политическое руководство страны, сосредоточенное в Политбюро ЦК РКП(б)/ВКП(б), однако внес огромный вклад в ее практическую реализацию. В полной мере осмыслить и оценить личный вклад Чичерина в отношения РСФСР/СССР с другими странами, в том числе с Японией, возможно лишь при наличии его качественной биографии и полного издания его политического и литературного наследия.

Советские авторы не допускали, что «дипломат ленинской школы» (звучит выразительно, но непонятно) мог обладать самостоятельным видением мировой политики, отличным от того, что имели Ленин и другие высшие руководители. Внешнеполитическая стратегия была монополией Политбюро, зашифрованного в документах словом «Инстанция». Важные международные вопросы также решались в комиссиях и исполкоме Коминтерна, куда входили многие члены Политбюро и партийные идеологи. Наркомату по иностранным делам оставались рутинная работа и легальный сбор информации. Ни Чичерин, ни его преемник Максим Литвинов не входили в «Инстанцию», а только вызывались на заседания по мере надобности. В «политическом завещании» 1930 года Чичерин писал: 

«Обязательное участие т. Литвинова в Политбюро по делам Запада упрочивало его роль; я проводил участие т. Карахана в Политбюро по делам Востока для ослабления исключительной роли т. Литвинова. Сам я был политически настолько бессилен, что мое выступление в Политбюро в пользу какого-нибудь мнения бывало скорее основанием для обратного решения (“нереволюционно”)».

Тем не менее в повседневной работе от Наркомата по иностранным делам (НКИД) зависело многое. Тон, которым нарком разговаривал с иностранными послами в Москве, а советские послы – в тогдашней терминологии «полпреды», полномочные представители – с министрами иностранных дел в других столицах, политики не делал, но на «погоду» в международных отношениях влиял.

Отличавшийся от членов «Инстанции» глубоким и разносторонним образованием и превосходно знавший не только «текущий момент», но историю дипломатии, представитель старинного дворянского рода Чичерин, успевший послужить в царском МИДе, обладал именно таким видением. В оценке международного положения РСФСР/СССР и перспектив советской политики он исходил не только из идеологизированных представлений о «капиталистическом окружении» и «мировой революции», которые разделял как марксист, но и из противоречий внутри «лагеря империалистов», объясняемых как экономическими, так и географическими факторами. Можно ли назвать Чичерина геополитиком? Раньше автор этих строк уверенно отвечал: да. Сейчас я менее категоричен: Чичерин все же не Карл Хаусхофер. Однако рассматривать идеи и деятельность наркома с точки зрения геополитики не только возможно, но и необходимо. Тем более что мы знаем о них далеко не все, что следует.

Можно ли называть Чичерина евразийцем в том смысле, который придается этому понятию в современной геополитике? Нет ли здесь преувеличения? Вот что говорили о проводимой, хоть и не руководимой им политике евразийцы в точном историческом смысле слова. В программной работе «Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока» (1925) князь Николай Трубецкой писал: 

«В области внешней политики мы отмечаем отказ от фальшивых славянофильских и панславистских идеологий, отказ от подражания империалистическим замашкам “великих” европейских держав. По отношению к Востоку впервые взят правильный тон, соответствующий исторической сущности России-Евразии: впервые Россия признала себя естественной союзницей азиатских стран в их борьбе с империализмом стран европейской (романо-германской) цивилизации. При советской власти Россия впервые заговорила с азиатами как с равными, как с товарищами по несчастью, и отбросила ту совершенно ей не идущую роль высокомерного культуртрегера-эксплуататора, которая прежде ставила Россию в глазах азиатов на одну доску с теми романо-германскими хищниками-поработителями, которых Азия всегда боялась, но также всегда и ненавидела. <...> В отношениях своих к странам и народам неевропейской цивилизации будущая Россия должна руководствоваться чувством солидарности, видя в них естественных союзников, одинаково заинтересованных в преодолении империализма европейской цивилизации. <...> С этими неевразийскими, чисто азиатскими странами Россия должна поддерживать и культурное общение, и самые оживленные торговые сношения, а сверх того, более их умудренная опытом, должна организовывать их в противодействии против европейской цивилизации и помогать им творить и развивать их собственные национальные культуры».

Читал ли Чичерин сочинения евразийцев? Точно неизвестно, но более чем вероятно: «достать» эмигрантские издания наркому не составило бы труда. Тем более примечательны переклички с ними на страницах статей и речей Чичерина, представляющих его в официальном качестве. Начнем с доклада на Пятом съезде Советов 4 июля 1918 года.

«Социалистическая Россия с первых же дней Октябрьской революции заявила порабощенным восточным народам, что она сама не только готова отказаться от подобных прав (экстерриториальности и др. – В. М.), но и приложить все свои усилия, чтобы совместно с народами Востока добиться отмены этой вопиющей несправедливости и дать возможность народам Востока восстановить утерянную ими свободу. <...> Мы готовы отказаться от тех контрибуций, которые под разными предлогами были наложены на народы Китая, Монголии и Персии прежним русским правительством. Мы бы только хотели, чтобы эти миллионы народных денег пошли на культурное развитие народных масс и на дело сближения восточных демократий с российской. Понятно, какое впечатление произвела на народные массы Востока Октябрьская революция. События в России прежде всего нашли отзвук у наших азиатских соседей. Великий переворот пробудил в них стремление к новой, свободной жизни».

Как в этот ряд вписывалась Япония – империалистическая держава Антанты, начавшая интервенцию на Дальнем Востоке России? Читаем дальше.

«И в Японии начинается медленно, но верно борьба за право народа решать свою судьбу. И эта борьба прежде всего сказалась на вопросе о вмешательстве в русские дела. <...> В настоящее время в Японии идет борьба между представителями реакционной военной партии, стремящимися вызвать конфликт с русским народом во что бы то ни стало, чтобы воспользоваться нашей слабостью для собственного обогащения, и представителями умеренных либеральных течений, которые хотели бы получить от нас определенные выгоды мирным путем и не создавая из России себе врага в будущем, ибо они прекрасно понимают, что вмешательство Японии в русские дела предрешит наши взаимные отношения и, может быть, всю дальнейшую историю Дальнего Востока. Мы готовы допустить японских граждан, стремящихся к мирному использованию естественных богатств в Сибири, к широкому участию в нашей промышленной и торговой жизни. <...> Мы готовы возобновить торговый тракт (договор. – В. М.) и рыболовную конвенцию с Японией, являющуюся источником благосостояния японского народа. <...> Русский народ хотел бы протянуть японскому народу свою руку и установить свои взаимоотношения на здоровых и прочных началах. <...> Японский народ должен об этом знать и взвесить ценность наших уступок, быть может, скрытых от него».

Официальные заявления Чичерина строго соответствовали курсу большевистского руководства. В годы интервенции и Гражданской войны в его речах и нотах явно господствовал негатив в отношении действий Японии, но с этим сочеталась приверженность новой политике «разворота на Восток». В программной статье «Россия и азиатские народы» (август 1919) Чичерин, предвосхищая утверждения евразийцев, подчеркнул: 

«История России и двух третей Азии представляет почти сплошь одно нераздельное целое». 

В докладе на заседании ВЦИК 17 июня 1920 года нарком дал понять, что советское руководство не обольщается относительно действий и намерений Японии, и с геополитической четкостью изложил то, что правящие круги Токио осознают лишь через два с лишним года: 

«Японские господствующие группы – это суровые реалисты, которые захватывают и стараются захватывать всё то, что лежит для них в пределах досягаемости. Японские господствующие классы захватывают даже слишком много, и мы думаем, что они сами себе вредят этими излишними захватами. Вся их политика на Дальнем Востоке за последние месяцы показывает, что слишком большие захваты, не соответствуюшие собственному могуществу, ведут к обратным результатам. Мы думаем, что, несмотря на возобновление стремления Японии захватить весь Дальний Восток до самого Иркутска, такая задача превышает ее силы, и ее господствующие классы ложно оценивают степень своего собственного могущества. <...> На этом пути японцы не наживут себе ничего, кроме нескончаемых трудностей, военных неудач, десятка тысяч жизней японских солдат, которые будут принесены в жертву. Мы думаем, что эта политика у них не долговечна».

Освободительные призывы Чичерина, обращенные к Азии, доходили до Токио. В ноябре 1920 года выходивший там англоязычный журнал Asian Review поместил статью «“Белая” проблема в Азии». Статья не была подписана, а ее тон вызвал подозрения, что автор – не японец, как утверждал журнал, а индийский националист-эмигрант. Она появилась на страницах органа радикальных японских националистов, поскольку за журналом стояли старейшие националистические организации Общество черного океана (Гэнъёся) и Общество реки Амур (Кокурюкай). Те самые, которые при всем своем антикоммунизме весной 1923 года будут приветствовать в Токио посланца «красной России» Адольфа Иоффе.

«Стремительно приближается время, когда Европе и Америке придется признать, что их народы не могут иметь в Азии больше прав и привилегий, чем народы Азии – в пределах Европы или Америки. Западу придется признать справедливость требований, что азиаты должны пользоваться теми же самыми правами в Европе и Америке, что европейцы и американцы хотят иметь в Азии. Тем временем мир наблюдает зарю новой эры международных отношений. Идеалисты революционной России дебютировали тем, что пустили по ветру секретные и прочие договоры старого режима как клочки бумаги и провозгласили независимость подданных всех рас, азиатов и европейцев. Это первый случай в анналах дипломатии и внешней политики, когда Европа была честной и искренней по отношению к Азии. Впервые в мировой истории к Востоку и к Западу относятся на равных. Поэтому каждый интеллектуал Нового Востока с энтузиазмом славит рождение большевизма как духовной силы. Поскольку видит в Молодой России единственного западного товарища в деле освобождения мира от экономической эксплуатации, империализма и иностранного гнета. <...> 7 ноября 1917 г. дало отсчет Году Первому эпохи Мирового Освобождения».

Так писал журнал, считавшийся ультраправым! Нарком мог читать статью в антологии «Что думает Япония», изданной в Нью-Йорке в 1921 г. журналистом Киёси Каваками, взявшим себя второе имя Карл в честь Маркса и близко знавшим Сэн Катаяма, который представлял японских коммунистов в Москве. В ноябре 1921 г., через год после выступления Asian Review, Чичерин писал в итоговой статье «Год восточной политики Советской власти»:

«Истекший год характеризуется значительным усилением национальных движений восточных народов, стремящихся к полной политической самостоятельности и экономической независимости. История всех восточных государств за этот срок ознаменована крупными событиями и, между прочим, представляет картину непрерывного и все более тесного сближения с ними Советской России, ставящей во главу угла своей восточной политики полную симпатию к стремлениям восточных народов к укреплению и развитию своей самостоятельной политической и экономической жизни. <...> Куда мы ни посмотрим, повсюду в Азии происходит укрепление связей восточных государств с Советской Россией или начинается сближение их с последней. Восточные народы сознают все с большей ясностью, что Советская Россия есть бескорыстный друг, безусловно симпатизирующий их стремлениям».

Беседа Чичерина с корреспондентом «Известий» – главной правительственной газеты – о положении на Дальнем Востоке, опубликованная 25 октября 1922 года, проходила в условиях, когда эвакуация японских войск из Приморья была решенным делом и в самой Японии воспринималась как бесславный, но необходимый выход из затянувшегося разорительного предприятия. 

«Аппетиты японских милитаристов еще столь велики, что соглашение с ними для нас в данное время было невозможно», – заявил нарком, добавив тоном победителя:

«Мы долго ждали этого момента. Из всех государств, участвовавших в интервенции, Япония, начавшая ее первой, кончает ее последней, но все-таки кончает. <...> Эвакуацию Приморья мы приветствуем. Она есть результат сильного давления японской буржуазии на господствующие военные круги, причем весьма важным аргументом для сторонников эвакуации послужили серьезные финансовые затруднения Японии. <...> Японские государственные люди не могут не видеть, что дружественные отношения Советской России с Китаем чрезвычайно быстро и успешно развиваются. Советская Россия и Китай – естественные союзники, и этой дружественной политике между ними принадлежит будущее. Китайская общественность прекрасно понимает, что Советская Россия чужда каких бы то ни было намерений, не согласуемых с полнейшей политической и экономической независимостью Китая и его самостоятельным развитием. Советская Россия – единственное крупное государство, готовое всячески поддерживать полную независимость Китая во всех отношениях и полный расцвет его самостоятельного развития».

Звучит современно, не правда ли? В переводе с дипломатического языка на практический слова Чичерина означали приглашение к диалогу на условиях равноправия с возможностью взаимной выгоды... пока не поздно. Среди «японских государственных людей» одним из первых его услышал и правильно понял Симпэй Гото (1857–1929). Он сыграл ключевую роль в советско-японском диалоге на том этапе, когда тот из конфронтационного перешел в конструктивный – именно Гото в 1923 году принимал в Токио Адольфа Иоффе. В беседе с корреспондентом британской газеты «Манчестер гардиан», опубликованной 20 июня 1923 года, Чичерин, не скрывая торжества, заявил:

«Частные переговоры с нашим представителем в Токио заставляют нас думать, что соглашение с Японией не натолкнется на непреодолимые препятствия. Широкие круги японского общества довольно решительно заявили себя сторонниками установления более благоприятных отношений с Россией, и наш представитель все время является предметом сочувственных демонстраций». 

Из истории токийских переговоров известно, что нарком не преувеличивал. Процесс шел нелегко, и для установления дипломатических отношений и подписания соответствующего договора в январе 1925 года в Пекине потребовались еще полтора года, о чем «ЭГОИСТ» уже рассказывал (можно прочитать тут)

Выступая на Третьей сессии ЦИК СССР 3 марта 1925 года, через полтора месяца после подписания договора с Японией, Чичерин сделал принципиально важное заявление, которое отражает и его личную геополитическую позицию, несколько отличную от коминтерновских идеологем. 

«Япония находится в двойственном положении. Она заняла положение империалистической державы. Однако как империалистическая держава она не может угнаться за Америкой и Англией. В то же время она принадлежит к азиатской цветной расе. Империалистические державы, с одной стороны, и азиатские цветные национальности, с другой, являются врагами из-за политики “господства белого человека”. Отсюда та глубокая неуверенность, которая характеризует всю японскую политику». 

Читая сегодняшние новости, нельзя не заметить, что Чичерин снова прав. В заключительной части доклада он дал геополитический анализ ситуации:

«Теперь, когда с усилением удельного веса доминионов (Британской империи. – В. М.) вражда белого человека к цветным расам играет в политике многих государств все большую роль, когда Америка воспретила японскую иммиграцию и Филиппинские острова составляют ее базу, когда Сингапур является местом военной базы на случай войны с Японией, для Японии имеет существенное значение обеспечение тыла. Таким обеспечением тыла для Японии и являются дружественные отношения с нами. Но есть еще и другие, более важные причины. Вся политика Японии должна измениться от изменившихся отношений в бассейне Тихого океана. Чем больше Япония чувствует враждебное отношение английских доминионов и Америки, тем больше Япония должна искать для себя опору в азиатских международных отношениях и тем большую роль для будущей политики Японии должно сыграть сближение ее с нашим Союзом».

Жаль, что японские политики не читали Чичерина.